Алчба под вязами
Шрифт:
Эбби (теперь она перепугана за Ибена). Нет! Нет!
Кэбот (в бешенстве). Возьму дробовик да мозги его хилые выпущу – так, что до верхушки этих вязов долетят!
Эбби (обхватывает его). Нет! Эфраим!
Кэбот (грубо ее отшвыривает). Ей-Богу, порешу!
Эбби (успокаивая его). Послушай, Эфраим. Ничего такого уж дурного не было, просто дурачился парнишка, он это несурьезно – так, шутковал, дразнился…
Кэбот. Тогда чего ж ты говорила – «похоть»?
Эбби. Видать, это сильнее вышло, чем я думала. Да я и осерчала, потому как ферму ты ему хочешь оставить.
Кэбот (тише, но все еще мрачно и жестоко). Нну, коли ты этим будешь довольная, то я его отсюдова кнутом прогоню.
Эбби (берет его за руку). Нет! Про меня не думай! И гнать его не надо. Это неразумно. Кто тебе тогда на ферме пособит? В округе никого нету.
Кэбот (обдумав ее слова, одобрительно кивает). А есть у тебя голова на плечах. (И – раздраженно.) Нну, пущай остается.
Садится на край крыльца, она – рядом с ним. Он презрительно бормочет:
Зря я так взъерепенился – из-за этого теленка безмозглого. (Пауза.) Но дело-то вот в чем. Какой мой сын тут на ферме останется, когда Господь меня к Себе призовет? Симеон и Питер отправились в преисподнюю, а Ибен – за ними вослед.
Эбби. Останусь я.
Кэбот. Ты – всего-навсего баба.
Эбби. Я тебе жена.
Кэбот. Жена – это не я. А сын – это я, моя кровь. Мое пущай моему и достанется. И тогда оно все по-прежнему будет моим, хоша бы я и лежал в земле. Ясно?
Эбби (смотря на него с ненавистью). Ага. Ясно. (Она делается очень задумчивой, лицо становится жестким, она с хитростью изучает Кэбота.)
Кэбот. Старею я – дозрел, ровно плод на ветке. (И внезапно, с принужденной уверенностью.) И все ж таки я и таперя еще крепкий орешек – и много лет буду таким! Клянусь Предвечным, я молодым в любой день года на любой работе нос утру!
Эбби (вдруг). Может, Господь и нам с тобой сына даст.
Кэбот (поворачивается и взволнованно, не отрываясь, смотрит на нее.) То бишь… сына… мне и тебе…
Эбби (улыбается, улещивая его). Ты ведь еще мужчина хоть куда, ведь правда? Не так-то уж это невозможно, а? Нам-то это известно. Ну чего ты так глядишь? Нешто прежде об этом не думал? А я так все время думала. Ага – и молилась.
Кэбот (лицо его исполнено ликующей гордости, он говорит как бы в некоем религиозном экстазе). Молилась, Эбби? О сыне? О нашем?
Эбби. Ага. (С угрюмой решимостью.) Я сына хочу – теперь.
Кэбот (взбудораженно сжимает ей руки). Это будет мне благословение Господне, Эбби, благословение Господа Всемогущего – мне – на старости лет – одинокому! Тогда, Эбби, ничего не будет, что бы я для тебя ни сделал! Только попроси – все, чего пожелаешь!
Эбби (перебивая). А ферму тогда мне оставишь – мне и ему?
Кэбот (неистово). Да, говорю тебе, все сделаю, что ни попроси! Честное благородное! Чтоб мне вечно в аду гореть, коли не сделаю!
Опускается на колени и заставляет ее тоже стать на колени.
Помолись Господу сызнова, Эбби! Нынче – день субботний! А я – с тобой! Молитва – хорошо, а две – лучше! «И вспомнил Бог о Рахили и услышал ее Бог, и отверз утробу ея!» И вспомнил Бог про Эбби! Молись, Эбби! Молись, и пущай Он услышит!
Бормоча, он склоняет голову. Она притворяется молящейся, но при этом бросает на него взгляд, полный презрения и торжества.
Сцена вторая
Около восьми вечера. Видны обе спальни на верхнем этаже. В комнате слева Ибен сидит на краю своей кровати. Из-за жары он снял с себя все, кроме исподней рубахи и штанов. Он бос. Сидит он лицом к публике, опустив подбородок на ладони, и подавленно размышляет с выражением отчаяния на лице.
В другой комнате Кэбот и Эбби сидят рядом на краю кровати, старой, под балдахином, с периной. Оба в ночных рубахах. Он все еще в странном взволнованном состоянии, в которое был ввергнут мыслью о сыне.
Обе спальни тускло освещены мигающими сальными свечами.
Кэбот. Ферме надобно сына.
Эбби. Мне надобно сына.
Кэбот. Ага. Иногда ты – это ферма, а иногда ферма – это ты. Потому-то я, бобыль, к тебе и льнул. (Пауза. Он кулаком ударяет себя по колену.) Мне и ферме надобно произвести сына!
Эбби. Давай-ка лучше спи. А то все у тебя путается.
Кэбот (с нетерпеливым жестом). И ничего подобного. Голова у меня ясная, как стеклышко. Ты меня толком не понимаешь, вот в чем дело. (Безнадежно уставился в пол.)
У себя Ибен встает и взволнованно ходит взад и вперед по комнате. Эбби это слышит. Глаза ее сосредоточенно, внимательно обращены к стене, разделяющей спальни. Ибен останавливается и пристально смотрит. Их жаркие взоры как будто встречаются, пройдя сквозь стену. Он бессознательно протягивает к ней руки, она привстает. Затем он очнулся, вполголоса обругал себя и бросился ничком на кровать: сжатые кулаки – над головой, лицо – в подушке. Эбби слегка вздохнула, ее напряжение спадает, но глаза по-прежнему прикованы к стене. Она со всем доступным ей вниманием вслушивается, не шевельнулся ли Ибен.