Чтение онлайн

— Сегодня ты выглядишь гораздо лучше. Верно, скоро поправишься. И личико у тебя со вчерашнего дня посветлело. — Отец нараспев произнес слова, которыми утешал ее каждый день.

— Ты снова ходил гулять?

— Да, сегодня я нагулялся. Ходьба и для тела полезна, и чем дальше от дома уходишь, тем меньше вокруг людей, которые знают местные сплетни. А тут еще в последнее время куда-то пропали розовые лепешечки. Должно быть, из-за кризиса. В соседнем патинко от клиентов отбоя нет, а как розовые лепешечки, так сразу кризис.

Последнюю фразу Кэндзо пропел еще раз:

— А как розовые лепешечки, так сразу кризис. Лиси-ичкины лепешечки… Ну вот, прошагал я два ри [12] и нашел то, что нужно. С пылу с жару. — С этими словами он извлек из рукава вонючий сверток и положил его на татами. Конский навоз. Вслед за этим он достал детские гэта [13] без ремешка, семь шариков для игры в патинко, намокшие бумажные обрывки и сплющенную жестянку из-под пива. Аккуратно разложил все это на полу. Из какого-то необъяснимого тщеславия Кэндзо всегда называл подобранные на улице вещи покупками.

— Какие замечательные покупки, — произнесла больная тихим, невыразительным голосом и переставила баночку варенья на другую сторону. Ей показалось, что запах свежего конского навоза, подобранного с распаленной летней мостовой, вот-вот изнасилует тонкий аромат старого заплесневелого варенья, которое она берегла как зеницу ока.

…Выброшенные на берег вещи. Грязное пригородное море часто выносит на песок гэта, клочки бумаги, пивные жестянки. «Это все ложь, что убогие вещи бедняков не оставляют простора для воображения», — думала Кикуко. Окруженная отцовскими находками, она легко могла представить себя качающимся на волнах утопленником. Море, где она так давно не была. Как должно быть прохладно в этот жаркий день плыть мертвецом по воде. От высохшего пота ее кожа сделалась солоноватой, как от морского бриза.

С тех пор как душевная болезнь Кэндзо усилилась, он все время пытался оправдаться перед самим собой: теперь все, что он делал и говорил, делалось и говорилось «ради милой доченьки».

— Правда, я хороший отец? Кикуко, скажи, я хороший отец?

— Да. Очень хороший.

— Вот видишь! — Послушный ответ дочери, казалось, успокоил его.

От словосочетания «хороший отец» у Кикуко зачесалось все тело. Зуд, которым мучилась покойная мать, через девять лет возродился в теле дочери. Мать Кикуко умерла сразу после войны от истощения. У нее опухли руки и ноги, началась жестокая чесотка, от невыносимого зуда она стонала:

— Ох, как чешется, ох, как чешется. Кикуко, если мама умрет, обязательно отомсти за нее. Отомсти папе. Не забудь. Это папа убил твою маму.

Когда мать перестала вставать с постели, Кэндзо переехал жить к другой женщине. Женщина жила в соседнем квартале, в доме, чудом уцелевшем во время войны. Десятилетняя Кикуко пошла в этот дом сообщить отцу о смерти матери. Кэндзо выслушал ее и заулыбался. Наверное, с тех самых пор в нем начал расти тяжелый душевный недуг.

Стояла весна, и пережившая войну сакура цвела мелкими, похожими на муку цветами. Женщина дала Кикуко конфеты в бумажном пакетике. Непривычные по тем временам американские сласти. По дороге домой отец потребовал у дочки конфету. Дочка отчего-то заупрямилась, хотя ей самой вовсе не хотелось этих конфет — смерть матери потрясла девочку.

Отец, все так же улыбаясь, не оставлял ее в покое. Они шли под полуденным солнцем по полуразрушенному тротуару. В конце концов Кэндзо отнял у Кикуко бумажный пакетик и, запустив в него руку, извлек упаковку леденцов. Остановился, развернул серебряную обертку, достал два леденца — один себе, второй насильно запихнул в рот дочке. Громко обсасывая конфету, сказал нежным голосом:

— Кикуко, война закончилась. Пойдем покупать тебе красивую одежду.

— Не нужна мне одежда! — крикнула Кикуко.

— Так уж и не нужна? Подумай. Если передумаешь, я тебе куплю что захочешь.

Дома рядом с изголовьем умершей матери хором плакали братья. Стоя на пороге, отец запустил палец в рот и, выудив остаток леденца, с которого свисала тонкая нитка слюны, кинул его на земляной пол. И тут же пошел к покойнице и, припав лицом к ее опухшим ногам, торчащим из-под покрывала, со слезами в голосе сказал:

— Мамочка, прости меня! Совсем я тебя замучил.

Кикуко уже давно во всем соглашалась с отцом. Она и сама не знала почему. Вот и сейчас она снова согласно кивала головой. Видимо, где-то в самом начале она упустила тот момент, когда можно было не согласиться. Наверное, смерть матери и была тем самым моментом.

Стоило Кэндзо сказать «жарко», как она подхватывала: «Да-да, очень жарко». И если он говорил: «Я — хороший отец!», она отвечала: «Очень хороший». Кэндзо часто ходил в парк аттракционов, расположенный на крыше торгового центра. Возвращаясь оттуда, он долго отчитывался перед дочерью о своем походе, а она слушала и кивала в такт его словам.

Кикуко нисколько не сердилась на себя за это. Эта терпеливая девушка, смирившаяся с болезнью без всяких успокоительных таблеток, уже ничего, от себя не хотела, потому и не могла себя ни в чем упрекнуть. Ее душа была обращена вовне и изливалась наружу, как сумрачный запах ночного цветка. Если бы только мир вокруг хоть немного изменился… Кикуко так ждала этой перемены: когда она произойдет, все станет совсем по-другому.

В коротком перерыве между хриплыми песнями, доносившимися из патинко, с оцинкованной крыши в комнату долетело слабое поскрипывание. Наверное, по крыше шла кошка. Лапы кошки неторопливо ступали по раскаленному солнцем цинку, словно не чувствуя дикого жара.

Кикуко помрачнела.

Кэндзо навис над ней, пристально вглядываясь ей в лицо. Вот он протянул руку к ее груди. Вот его рука оказалась у нее за пазухой. Кикуко, не понимая, что происходит, глядела на дряблую кожу на отцовском кадыке. Глазам было больно. Кэндзо засмеялся.

Кикуко закричала не своим голосом. Рука отца мягко ласкала ее сосок.

Сёитиро торопливо взбежал по лестнице, схватил отца за плечо.

— Отец! Что ты делаешь?!

— Ничего такого. Просто забочусь о доченьке. У нее грудь болит, вот я и делаю ей массаж. Что ж плохого? Не понимаю, зачем так кричать.

— Тебе надо отдохнуть. Сейчас как раз самое время.

— Ну что ж, пойду посплю. Так уж и быть… Эвона как. — И Кэндзо послушно поднялся на ноги. — Если со мной по-хорошему говорят, я не спорю. Я хороший отец! Слышишь, Кикуко, я пойду посплю немного.