Звездочеты
Шрифт:
— Не случилось ли с ним чего, — после долгой паузы промолвил Петр.
— А я уверена, с ним никогда никакой беды не приключится, — пытаясь отвлечь Петра от мрачных мыслей, сказала Катя. — Он так здорово приспособлен жизни…
— Да нет, неприкаянный он, — возразил Петр, думая, что если бы Зимоглядов жил с его матерью, то, может, с ней и не случилось бы беды, да и сам он не мыкался бы бестолково по белу свету.
— Ой! — вскрикнула Катя, взглянув на часы. — Пять минут, осталось всего пять минут!
Они бросились к вагону, расталкивая встречных пассажиров. Петр вскочил на подножку, хотел задержаться на ней, чтобы поцеловать Катю, но его втолкнули в вагон подбежавшие пассажиры, и он едва не закричал от обиды.
«Нет, нет, я все равно поцелую ее, я не могу уехать, не поцеловав Катьку», — упрямо пронеслось в голове у Петра, и он, собрав все силы, протаранил толпившихся в тамбуре пассажиров и снова выскочил на платформу.
Они обнялись — крепко и горячо, и Петр как сумасшедший стал целовать Катю — в губы, в глаза, в щеки… Она не вырывалась. Вот так же ошалело и страстно целовал он ее после свадьбы.
Загудел паровоз, а Петр все еще целовал Катю, и она никак не могла сама поцеловать его и боялась посмотреть ему в глаза.
И когда уже Петр был на подножке, когда тронулся поезд, она вдруг крикнула:
— Возьми меня! Возьми с собой!
Поезд набирал скорость, а Катя, продолжая выкрикивать одни и те же слова, стояла на месте недвижимая, словно боялась сделать хотя бы один шаг.
Так Петр и запомнил ее — окаменевшую, молящую взять с собой, и самым странным было то, что Катя, говорившая с ним на вокзале, казалось бы, обо всем, кроме того, что выкрикивала в тот момент, когда поезд начал отходить от перрона, припасла эту мольбу на самый конец прощания, когда уже все равно ничего нельзя было изменить…
Петр, стиснув зубы, стоял в тамбуре до тех пор, пока поезд не понесся мимо осиротевших дачных платформ. Потом протиснулся к своему месту в вагоне.
Оно оказалось занятым. Съежившись, в углу, возле самою окна, сидела девушка. Она была худенькая, со старательно заплетенными, еще какими-то детскими косичками и с тем исполненным решимости взглядом больших красивых глаз, какой обычно присущ девушкам, вынужденным из-за жизненных обстоятельств рассчитывать только на то, что смогут защитить сами себя, а если потребуется, то и дать отпор. Однако, несмотря на решимость, она с откровенной опаской, боясь, что ее взгляд перехватят, посматривала на всех, кто шел по проходу, видимо предчувствуя, что кто-то из пассажиров сгонит ее с незаконно занятого места.
Их взгляды все-таки встретились, и Петр подивился той стойкости, с которой она не мигая смотрела на него и не пыталась отвернуться. Она сразу же поняла, что заняла место, принадлежащее именно этому человеку.
Петр не спешил говорить ей об этом. Он стоял, опершись руками о верхнюю полку, и думал о том, что, если бы перед ним был парень, он сразу же велел бы ему убираться отсюда.
— Извините, — вскочила на ноги девушка, стукнувшись головой о кронштейн.
— Нет, нет, пожалуйста, сидите. — Внезапная жалость к этой худенькой девушке, так неловко вскочившей и, видимо, больно ударившей голову, пробудилась в нем — Сидите, соседи потеснятся, и мы все прекрасно уместимся.
Соседи — пожилой добродушный майор, совсем еще молоденький, застенчивый лейтенант и хмурый мужчина в штатском, — наблюдавшие за этой сценой, потеснились, и Петр уселся на краешек полки. Над ними, на верхних полках, уже заняли «оборону» те, кто, видимо, в числе первых ворвался в вагон при посадке.
— А на ночь — ко мне, места хватит, — придурковато хихикнул парень, свесив с полки кудрявую голову.
— Еще одно такое слово, и самому негде будет ночевать, — пригрозил ему майор. Добродушную улыбку с его лица как ветром сдуло.
— Шуток не понимаете, — обиженно пробасит парень. — Я, может, ей свою полку уступить желаю.
— А желаешь, так уступай, — поймал его на слове майор.
Парень убрал ноги и будто проглотил язык.
Девушка не без колебания вернулась и села на прежнее место. Петр примостился рядом с ней. Все примолкли, как бы ожидая, кто заговорит первый. Петр досадовал на себя — он только что попрощался с Катей, она, наверное, все еще стоит на платформе, а его мысли уже устремились к этой совсем незнакомой девушке. Петр снова отчетливо услышал диковатый крик Кати: «Возьми меня!» — и он притих, вновь оглушенный этим криком…
«Вот не прогнал ее, эту девочку, и хорошо, все, и теперь нет мне до нее никакого дела», — успокоенно подумал Петр, прикрыв глаза, будто его одолевала дрема.
Девушка тоже сидела тихо, боясь пошевелиться, и неотрывно смотрела в окно.
— Чудно, — нарушил тягостное молчание добродушный майор, и глаза его по-молодецки озорно сверкнули. — Считай, вся Россия с насиженных гнезд поднялась. Все едут! Ну, мы, строевики, — дело понятное — кто на фронт, кто с фронта, но вот такие девчата, как ты, — он ткнул коротким узловатым пальцем в сторону девушки, и она отпрянула от окна, — ты-то куда? Выходит, в пасть огненную, к черту на рога?
Девушка стиснула губы так, будто майор готовился силой разжать их и заставить ее говорить.
— Подозрительная она, — снова высунулся с верхней полки парень. — Проверить ее не мешает, время военное…
— Я вот тебя самого сейчас проверю, — накинулся на парня майор.
И девушка, вдруг почувствовав в майоре своего защитника и стремясь хоть как-то добром отплатить ему за это, тихо призналась:
— Я на заставу еду… К мужу…
— Шизофреничка! — фыркнул парень.
— Погоди, погоди, дочка, — мягко, доброжелательно заговорил майор. — Нам твоя исповедь ни к чему. Только и фантазировать негоже. Ты газеты читаешь, радио слушаешь? Где та застава? И когда ты успела замуж выскочить, дите еще, форменное дите…
— А вот и успела, — с вызовом ответила девушка.
— Ну, положим, успела, — примирительно сказал майор. — Это дело сугубо личное. И может, лучше, что успела. Моей вот Надежде двадцать четыре, все перебирала и доперебиралась — парень, с которым дружила, под Смоленском погиб. А теперь попробуй найди жениха — война, она многим женихам пулю отлила… — Он замолк, потом продолжил: — Что же касаемо заставы, то где ж ты ее разыщешь? Первый снаряд и первую бомбу Гитлер для советской заставы припас… А только расколошматим мы ему башку, помяните мое слово! — неожиданно зло, с надрывом воскликнул он. — Я вот второй раз на фронт возвращаюсь. В июне ранение получил под Ельней, — думал, каюк, ан нет, воскрес. Из госпиталя до срока рванул. Это чтоб без моего личного участия Гитлера прикокошили — не допущу…