Звездочеты
Шрифт:
Витька Ивановский с трудом встал, чтобы ответить на вопрос. Пожелтевшее, будто от долгих приступов лихорадки, лицо его осунулось, потускнело, лишь глаза блестели неестественно жарко.
— Не выспался? — повторил вопрос Максим.
— Выспался… — едва слышно ответил Витька.
— Тогда слушай, — строго сказал Максим. — Или тебя это не касается?
Витька сел, съежившись от удивленных взглядов учеников, и уставился на школьную доску, словно там было написано что-то исключительно важное.
— Итак, кто нам расскажет о вторжении персов в Грецию? — спросил Максим.
Никто не поднял руки. «Конечно же не учили, — сокрушенно отметил Максим. — До персов ли сейчас?»
Он решил спросить Раечку Морозову. «Пусть-ка эта попрыгунья, любительница иксов и игреков, за всех отдувается», — беззлобно подумал Максим, едва сдерживая улыбку.
Раечка выскочила к доске стремительно, будто взлетела, но в круглых умных глазах ее сквозило разочарование: надо же вызвать именно ее, когда все эти даты, цари и войны прочно перемешались в ее голове и не хотели запоминаться. Раечка вертела головой — за окном ее привлекли медленно срывавшиеся с тополей листья, и она принялась их считать и перемножать; в углу ее заинтересовал Вадик Незнамов, умевший смешными гримасами не только обезобразить, но и сделать совершенно неузнаваемым свое наивное, всегда безоблачное лицо.
— Мы все внимательно слушаем, — полуобернувшись к доске, напомнил Максим.
Несмотря на напоминание, Раечка, мучительно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о вторжении персов в Грецию, продолжала молчать.
— Вспомни, Морозова, — подбадривал Максим. — Вспомни, и все сразу оживет в твоей памяти. Персы вторглись в Грецию в четыреста восьмидесятом году до нашей эры. Видишь, я даже дату назвал. А теперь — слово за тобой.
— Персы вторглись в Грецию в четыреста восьмидесятом году до нашей эры, — слово в слово бойко повторила Раечка. — Во главе стоял…
Она снова завертела головой, будто это помогало ей вспомнить фамилию предводителя персов.
— Ксеркс… — отчетливо подсказал кто-то.
— Во главе их стоял Ксеркс, — уверенно и даже весело подхватила Раечка и снова умолкла, как бы споткнувшись о трудно произносимое имя.
— Ну и что же дальше? — не выдержал Максим. — А если я тебе напомню такое название, как Фермопилы, — ты, надеюсь, все вспомнишь?
Раечка судорожно провела ладонью по своему выпуклому математическому лбу.
— Фермопилы? — переспросила она, точно это было название какой-то впервые открытой и неведомой ей планеты.
— Все ясно, Морозова, — подвел итог Максим таким тоном, который хорошо был известен ученикам и после которого учитель истории, несмотря на умоляющие взгляды своих жертв, безжалостно выставлял в в журнале «плохо». — Садитесь, Раечка.
Раечка столь же стремительно промчалась к парте, с удивлением заметив, что учитель не спешит обмакнуть перо в чернильницу.
— Ну, что же, выручай, Бойцов, — устало произнес Максим, не испытывая ровно никакого желания возиться с теми, чьи мысли, подобно Раечкиным, витали далеко от Фермопил. — Выручай нас, профессор.
Класс фыркнул, но Колька Бойцов, не моргнув глазом, начал:
— Как уже сказала Морозова, во главе персов стоял Ксеркс. Не лишне подчеркнуть, что он стал царем после Дария Первого. Ксеркс заявил: «Мы наложим иго рабства как на виновных перед нами, так и невиновных». Войско Ксеркса без боя заняло Северную Грецию. И тогда греческие города объединились для отпора вражескому нашествию. Греки, возглавляемые спартанским царем Леонидом, заняли узкий Фермопильский проход и преградили персам путь. Вот тут-то, — все более воодушевляясь, с азартом продолжал Колька, — и произошел знаменитый бой у Фермопил. Ксеркс отправил к Леониду своих послов с требованием сдаться и сложить оружие. Леонид ответил: «Приди и возьми». Персидский посол, чтобы напугать греков, сказал: «Наши стрелы и дротики закроют от вас солнце». И услышал в ответ гордые слова греческого воина: «Ну что же, мы будем сражаться в тени».
Максим взглянул на класс. Все, притихнув, слушали Кольку, Лишь Витька Ивановский все так же отрешенно смотрел на доску.
— Два дня персы атаковали греков. — Казалось, Колька вот-вот перейдет на речитатив. — Но греки стойко оборонялись. И тогда темной ночью изменник провел персов через горы. Враги окружили греков, и триста спартанцев погибли в неравном бою. Смертью храбрых пал и Леонид. Греки преградили путь персам, и на этом месте был поставлен памятник с надписью: «Путник, поведай спартанцам о нашей кончине: верны законам своим, здесь мы костьми полегли…»
Едва Колька произнес эти слова, как кто-то громко, почти истерически, всхлипнул. Максим первый понял, что это Витька. И верно: уронив голову на скрещенные руки, он, подавив предательский всхлип, теперь уже трясся в беззвучном плаче. Его поношенная сатиновая курточка тоже тряслась, вырисовывая худые плечи и согнутую колесом спину.
Максим встал и тихо подошел к нему, будто боялся испугать. Обняв его за плечи, он почувствовал, как гулко и судорожно стучит сердце мальчика и как худое, щупленькое тело бьет судорожная дрожь. Максим присел рядом на свободное место и негромко спросил, чувствуя нелепость и несвоевременность вопроса:
— Что же ты плачешь, Витя?
Мальчик не отвечал, тщетно пытаясь унять дрожь и справиться с душившим его плачем.
«Неужто гибель спартанцев так повлияла? — удивился Максим. — Никогда не думал, что этот маленький ботаник такой впечатлительный».
— Успокойся, Витя, — как можно сдержаннее, чтобы еще сильнее не разжалобить мальчика, попросил Максим. — Успокойся и скажи, почему ты плачешь. А если хочешь, то и не говори…
Витька вдруг резко, будто во всем, что с ним произошло, был виноват учитель, оторвался от парты и внятно — каждое слово раздельно — сказал:
— Вчера мама похоронку получила… Отца убили… Под Орлом…
Такой судорожной, взрывной тишины еще не было в этом классе. Раечка закрыла глаза пухлыми ладошками. Послышался чей-то приглушенный вздох.
— Понимаю, — Максим не узнал своего голоса, — понимаю, Витя…
Он мучительно искал слова, которые хоть чуточку могли бы сейчас утешить Витьку Ивановского, и с ужасом сознавал, что таких слов нет и не может быть. И кто знает, сколько бы они молчали — и настороженный класс, и потрясенный словами Витьки учитель, — если бы вдруг не раздался удивительно обычный, будто в классе ничего не стряслось, деловой голос Кольки Бойцова: