Зона
Шрифт:
Тут мы встали и ушли не попрощавшись. А Фидель тот даже задел старшину. Покурили, сидя во дворе на бревнах. Затем направились в хозчасть.
– Боб, иди в зону, – сказал Фидель, – и принеси горючего. А то мотор глохнет.
– Давай, – подхватил Балодис, – в кильдиме шнапса нет, а у зеков – сколько угодно. Дадут без разговоров,
увидишь. Знают, что и мы в долгу не останемся.
Он потянул Фиделя за рукав:
– Дай папиросу.
– Курить вредно, – заявил Фидель, – табак отрицательно действует на сердце.
– Нет, полезно, – сказал Балодис, – еще полезней водки. А вредно знаешь что? На вышке стоять.
– Самое вредное, – говорит Фидель, – это политзанятия. И когда бежишь в противогазе.
– И строевая подготовка, – добавил я…
В зону меня не пустили. Контролер на вахте спрашивает:
– Ты куда?
– В зону, естественно.
– По личному делу?
– Нет, – говорю, – по общественному.
– За водкой, что ли?
– Ну.
– Поворачивай обратно!
– Ого, – говорю, – вот это соцзаконность! Значит – пускай ее выпьет какой-нибудь рецидивист? И совершит повторное уголовно наказуемое деяние?..
– Ты ходишь за водкой. Общаешься с контингентом.
А потом он использует тебя в сомнительных целях.
– Кто это – он?
– Контингент… У тебя должен быть антагонизм по части зеков. Ты должен их ненавидеть. А разве ты их ненавидишь? Что-то не заметно. Спрашивается, где же твой антагонизм?
– Нет у меня антагонизма. Даже к тебе, мудила…
– То-то, – неожиданно высказался контролер и добавил: – Хочешь, я тебе из личных запасов налью?
– Давай, – говорю, – только антагонизма все равно не жди…
Я шел в казарму спотыкаясь. В темноте миновал заснеженный плац. Оказался в сушилке, где топилась печь. На крючьях висели бушлаты и полушубки.
Фидель рванулся ко мне, опрокинув стул. Когда я сказал , что водки нет, он заплакал.
Я спросил:
– А где Балодис?
Фидель говорит:
– Все спят. Мы теперь одни.
Тут и я чуть не заплакал. Я представил себе, что мы одни на земле. Кто же нас полюбит? Кто же о нас позаботится?..
Фидель шевельнул гармошку, издав резкий, пронзительный звук.
– Гляди, – сказал он, – впервые беру инструмент, а получается не худо. Что тебе сыграть, Баха или Моцарта?..
– Моцарта, – сказал я, – а то караульная смена проснется. По рылу можно схлопотать…
Мы помолчали.
– У Дзавашвили чача есть, – сказал Фидель, – только он не даст. Пошли?
– Неохота связываться.
– Почему это?
– Неохота, и все.
– Может, ты его боишься?
– Чего мне бояться? Плевал я…
– Нет, ты боишься. Я давно заметил.
– Может, я и тебя боюсь? Может, я вообще и Когана боюсь?
– Когана ты не боишься. И меня не боишься. А Дзавашвили боишься. Все грузины с ножами ходят. Если что, за ножи берутся. У Дзавашвили вот такой саксан. Не умещается за голенищем…
– Пошли, – говорю.
Андзор Дзавашвили спал возле окна. Даже во сне его лицо было красивым и немного заносчивым.
Фидель разбудил его и говорит:
– Слышь, нерусский, дал бы чачи…
Дзавашвили проснулся в испуге. Так просыпаются все солдаты лагерной охраны, если их будят неожиданно. Он сунул руку под матрас. Затем вгляделся и говорит:
– Какая чача, дорогой, спать надо!
– Дай, – твердит Фидель, – мы с Бобом похмеляемся.
– Как же ты завтра на службу пойдешь? – говорит Андзор.
А Фидель отвечает:
– Не твоих усов дело!
Андзор повернулся спиной.
Тут Фидель как закричит:
– Как же это ты, падла, русскому солдату чачи не даешь?!
– Кто здесь русский? – говорит Андзор. – Ты русский? Ты – не русский. Ты – алкоголист!
Тут и началось.
Андзор кричит:
– Шалва! Гиго! Вай мэ! Арунда!..
Прибежали грузины в белье, загорелые даже на Севере.
Они стали так жестикулировать, что у Фиделя пошла кровь из носа.
Тут началась драка, которую много лет помнили в охране. Шесть раз я падал. Раза три вставал. Наконец меня связали телефонным проводом и отнесли в ленкомнату. Но даже здесь я все еще преследовал кого-то. Связанный, лежащий на шершавых досках. Наверное, это и был тот самый человек. Виновник бесчисленных превратностей моей судьбы:
…К утру всегда настроение портится. Особенно если спишь на холодных досках. Да еще связанный телефонным проводом.
Я стал прислушиваться. Повар с грохотом опустил дрова на кровельный лист. Звякнули ведра. Затем прошел дневальный. А потом захлопали двери, и все наполнилось особым шумом. Шумом казармы, где живут одни мужчины и ходят в тяжелых сапогах.
Через несколько минут в ленкомнату заглянул старшина Евченко. Он, наклонившись, разрезал штыком телефонный провод.
– Спасибо, – говорю, – товарищ Евченко. Я, между прочим, этого так не оставлю. Все расскажу корреспонденту «Голоса Америки».
– Давай, – говорит старшина, – у нас таких корреспондентов – целая зона.
Потом он сказал, что меня вызывает капитан Токарь.
Я шел в канцелярию, потирая запястья. Токарь встал из-за стола. У окна расположился недавно сменивший меня писарь Богословский.
– В этот раз я прощать не собираюсь, – заявил капитан, – хватит! С расконвоированными пили?
– Кто, я?
– Вы.
– Ну уж, пил… Так, выпил…
– Просто ради интереса – сколько?
– Не знаю, – сказал я, – знаю, что пил из консервной банки.
– Товарищ капитан, – вмешался Богословский, – он не отрицает. Он раскаивается…