Зона
Шрифт:
Артисты достали из карманов мятые листки.
– Роли должны быть выучены к среде.
Затем Хуриев поднял руку:
– Довожу основную мысль. Центральная линия пьесы – борьба между чувством и долгом. Товарищ Дзержинский, пренебрегая недугом, отдает всего себя революции. Товарищ Ленин настоятельно рекомендует ему поехать в отпуск. Дзержинский категорически отказывается. Параллельно развивается линия Тимофея. Животное чувство к Полине временно заслоняет от него мировую революцию. Полина – типичная выразительница мелкобуржуазных настроений…
– Типа фарцовщицы? – громко спросила Лебедева.
– Не перебивайте… Ее идеал – мещанское благополучие. Тимофей переживает конфликт между чувством и долгом. Личный пример Дзержинского оказывает на юношу сильное моральное воздействие. В результате чувство долга побеждает… Надеюсь, все ясно? Приступим. Итак, Дзержинский за работой… Цуриков, садитесь по левую руку… Заходит Владимир Ильич. В руках у него чемодан… Чемодана пока нет, используем футляр от гармошки. Держите… Итак, заходит Ленин. Начали!
Гурин ухмыльнулся и бодро произнес:
– Здрасьте, Феликс Эдмундович!
(Он выговорил по-ленински – «здгасьте».)
Цуриков почесал шею и хмуро ответил:
– Здравствуйте.
– Больше уважения, – подсказал замполит.
– Здравствуйте, – чуть громче произнес Цуриков.
– Знаете, Феликс Эдмундович, что у меня в руках?
– Чемодан, Владимир Ильич.
– А для чего он, вы знаете?
– Отставить! – крикнул замполит. – Тут говорится: "Ленин с хитринкой ". Где же хитринка? Не вижу…
– Будет, – заверил Гурин.
Он вытянул руку с футляром и нагло подмигнул Дзержинскому.
– Отлично, – сказал Хуриев, – продолжайте. "А для чего он, вы знаете? "
– А для чего он, вы знаете?
– Понятия не имею, – сказал Цуриков.
– Без хамства, – снова вмешался замполит, – помягче. Перед вами – сам Ленин. Вождь мирового пролетариата…
– Понятия не имею, – все так же хмуро сказал Цуриков.
– Уже лучше. Продолжайте.
Гурин снова подмигнул, еще развязнее.
– Чемоданчик для вас, Феликс Эдмундович. Чтобы вы, батенька, срочно поехали отдыхать.
Цуриков без усилий почесал лопатку.
– Не могу, Владимир Ильич, контрреволюция повсюду. Меньшевики, эсеры, буржуазные лазунчики…
– Лазутчики, – поправил Хуриев, – дальше.
– Ваше здоровье, Феликс Эдмундович, принадлежит революции. Мы с товарищами посовещались и решили – вы должны отдохнуть. Говорю вам это как предсовнаркома…
Тут неожиданно раздался женский вопль. Лебедева рыдала, уронив голову на скатерть.
– В чем дело? – нервно спросил замполит.
– Феликса жалко, – пояснила Тамара, – худой он, как глист.
– Дистрофики как раз живучие, – неприязненно высказался Геша.
– Перерыв, – объявил Хуриев.
Затем он повернулся ко мне:
– Ну как? По-моему, главное схвачено?
– Ой, – воскликнула Лебедева, – до чего жизненно! Как в сказке…
Цуриков истово почесал живот. При этом взгляд его затуманился.
Геша изучал карту побегов. Это считалось подозрительным, хотя карта висела открыто.
Гурин разглядывал спортивные кубки.
– Продолжим, – сказал Хуриев.
Артисты потушили сигареты.
– На очереди Тимофей и Полина. Сцена в приемной ЧК. Тимофей дежурит у коммутатора. Входит Полина. Начали!
Геша сел на табуретку и задумался. Лебедева шагнула к нему, обмахиваясь розовым платочком:
– Тимоша! А, Тимоша!
Тимофей:
– Зачем пришла? Или дома что неладно?
– Не могу я без тебя, голубь сизокрылый…
Тимофей:
– Иди домой, Поля. Тут ведь не изба-читальня.
Лебедева сжала виски кулаками, издав тяжелый пронзительный рев:
– Чужая я тебе, немилая… Загубил ты мои лучшие годы… Бросил ты меня одну, как во поле рябину…
Лебедева с трудом подавляла рыдания. Глаза ее покраснели. Тушь стекала по мокрым щекам…
Тимофей, наоборот, держался почти глумливо.
– Такая уж работа, – цедил он.
– Уехать бы на край земли! – выла Полина.
– К Врангелю, что ли? – настораживался Геша.
– Отлично, – повторял Хуриев. – Лебедева, не выпячивайте зад. Чмыхалов, не заслоняйте героиню. (Так я узнал Гешину фамилию – Чмыхалов.) Поехали… Входит Дзержинский… А, молодое поколение?!..
Цуриков откашлялся и хмуро произнес:
– А, блядь, молодое поколение?!..
– Что это за слова-паразиты? – вмешался Хуриев.
– А, молодое поколение?!
– Здравия желаю, Феликс Эдмундович, – приподнялся Геша.
– Ты должен смутиться, – подсказал Хуриев.
– Я думаю, ему надо вскочить, – посоветовал Гурин.
Геша вскочил, опрокинув табуретку. Затем отдал честь, прикоснувшись ладонью к бритому лбу.
– Здравия желаю! – крикнул он.
Дзержинский брезгливо пожал ему руку. Педерастов в зоне не любили. Особенно пассивных.
– Динамичнее! – попросил Хуриев.
Геша заговорил быстрее. Потом еще быстрее. Он торопился, проглатывая слова:
– Не знаю, как быть, Феликс Эдмундович… Полинка моя совсем одичала. Ревнует меня к службе, понял? (У Геши выходило – поэл.) …Скучаю, говорит… а ведь люблю я ее, Полинку-то… Невеста она мне, поэл? Сердцем моим завладела, поэл?..
– Опять слова-паразиты, – закричал Хуриев, – будьте внимательнее!
Лебедева, отвернувшись, подкрашивала губы.
– Перерыв! – объявил замполит. – На сегодня достаточно.