Зона
Шрифт:
С кем дымишь папироской одной!..
Но его оборвали. Момент побуждал к тишине.
Макеев оборачивался и размахивал шарфом до самой зоны. Сидеть ему оставалось четырнадцать лет…
Выступающие из мрака жилые корпуса окружены трех метровым забором. Вдоль следового коридора разбросаны ловушки из тончайшей железной проволоки. Чуть дальше установлены сигнальные приборы типа «Янтарь».
По углам возвышаются четыре караульных будки. Они формируют воображаемый замкнутый прямоугольник.
Четыре прожектора освещают тропу наряда. Часовым видны гнилые доски и простреливаемый коридор между жилой и хозяйственной зоной.
К шести вечера подъезжает автозак с решетками на окнах. Начальник конвоя снимает замки. Заключенные молча идут по трапу, в серых робах и громыхающих башмаках.
Появляется офицер в зеленом дождевике с капюшоном.
Его голос звучит как сигнальный прибор:
– Бригада поступает в распоряжение конвоя. Шаг в сторону – побег. Конвой применяет оружие – незамедлительно!..
Холод и пыль. Кое-где побелела земля от мороза. Сухая порыжевшая травка жмется к бугру.
Зеки, негромко переговариваясь, строятся в колонны.
Инструкторы придерживают рвущихся собак.
– Первая колонна – марш!
Офицеру за пятьдесят. Двадцать лет проработал в охране. На погонах – четыре маленьких звездочки.
Есть у него гражданский импортный пиджак. Все остальное – казенная зелень.
Солдаты в неуклюжих тулупах идут на посты. Волокут за собой американские телефоны.
Подменный остается на вахте. Скоро ему приснится дом,
Бронюта Гробатавичус в зеленой кофте… Он увидит блестя щую под солнцем реку. Свой грузовик на пыльной дороге.
Орла над рощей. Лодку, беззвучно раздвигающую камыши.
Затем в уютный, теплый мир его сновидений проникнет окрик, нарочито грубый и резкий, как жесть:
– Смена, подъем!
И снова – шесть часов на ветру. Если бы вы знали, друзья, что это такое!..
За эти часы ты припомнишь всю свою жизнь. Простишь все обиды. Объездишь весь мир.
Ты будешь иметь сотни женщин. Пить шампанское из хрустальных бокалов. Драться и ездить в такси…
И снова – шесть часов на ветру…
Ночью передали из зоны:
«В обрубке прижмурился зек».
Дело было так. Стропаль неверно повел рычаги. Над головами косо рванулся блок. Скользнула чугунная цепь. И вот – корпусом двухосного парогенератора АГ-430…
Нет, куском железа в полторы тонны… В общем, зеку Бутырину, который, нагнувшись, притирал швы, раскроило череп.
Теперь он лежал под намокшим брезентом. Его ступни были неестественно вывернуты. Тело занимало небольшое пространство от станины до мусорного бака.
Он сделался как будто меньше ростом. Его лицо было таким же неживым, как мятая, валявшаяся поодаль рукавица. Или – отполированный до блеска черенок лопаты. Или – жестянка с тавотом…
Эта смерть была лишена таинственности. Она наводила тоску. Над пропитанным кровью брезентом вибрировали мухи.
Бутырин часто видел смерть, избегал ее десятки раз.
Это был потомственный скокарь, наркоман, волынщик и гомосек. Да еще – истерик, опрокидывавший залпом в кабинете следователя банку чернил.
С ног до головы его покрывала татуировка. Зубы потемнели от чифира. Исколотое морфином тело отказывалось реагировать на боль.
Он мог подохнуть давно. Например, в Сормове, где канавенские ребята избили его велосипедными цепями. Они кинули его под электричку, но Бутырин чудом уполз. Зек часто вспоминал ревущий огненный треугольник. И то, как песок скрипел на зубах…
Он мог подохнуть в Гори, когда изматерил на рынке толпу южан…
Он мог подохнуть в Синдоре. Конвоиры загнали тогда этап в ледяную речку. Но урки запели, пошли. И рябой ефрейтор Петров начал стрелять…
Он мог подохнуть в Ухте, идя на рывок с лесобиржи…
Он мог подохнуть в койненском изоляторе, где лагерные масти резались сапожными ножами…
И вот теперь он лежит под случайным брезентом. Опер пытается выйти на связь. Он выкрикивает, прижимая ко рту мембрану:
– Я – Лютик! Я – Лютик! Прием! Вас не слышу! Пришлите дополнительный конвой и врача…
И офицер закурит, а потом снова, надсаживаясь, будет кричать:
– Я – Лютик! Прием! Заключенные возбуждены! Ситуация критическая! Пришлите дополнительный конвой и врача…
Скоро придет воронок. Труп погрузят в машину. Один из нас доставит его под автоматом в тюремную больницу. Ведь мертвых зеков тоже положено охранять.
А через месяц замполит Хуриев напишет Инессе Владимировне Бутыриной, единственной родственнице, двоюродной тетке, письмо. И в нем будет сказано:
«Ваш сын, Бутырин Григорий Тихонович, уверенно шел к исправлению. Он скончался на трудовом посту…»
7 июня 1982 года. Нью-ЙоркНапомню вам, что лагерь является типично советским учреждением. И не только по своему административно-хозяйственному устройству. Не только по внедряемой сверху идеологии. Не только в силу привычных формальностей.
Лагерь учреждение советское – по духу. По внутренней сути.
Рядовой уголовник, как правило, вполне лояльный советский гражданин. То есть он, конечно, недоволен. Спиртное подорожало и так далее. Но основы – священны. И Ленин – вне критики.
В этом смысле чрезвычайно показательно лагерное творчество. В лагере без нажима и принуждения торжествует метод социалистического реализма.
Задумывались ли вы о том, что социалистическое искусство приближается к магии. Что оно напоминает ритуальную и культовую живопись древних.