Чтение онлайн

— Тамара! Ты сделаешь это?

В ответ она рассказала поучительный случай. Однажды покойный Подгребельский, возомнив себя круче папы римского, попробовал перебежать дорогу Мустафе. Речь шла об аренде складов на Лосиноостровской. В них одновременно вцепились концерн «Свиблово» и «Русский транзит». Сделка была выгодная, с реальной возможностью мгновенно сбыть территорию немцам за наличник. Недоразумение возникло из-за того (типичная, кстати, ситуация), что какой-то хваткий чиновник из префектуры дал добро и «Свиблову» и «Транзиту», получив солидную мзду и с тех и с других. Бесстрашный, волевой был паренек, его вскорости скормили щурятам в Москве-реке. Умные люди, в том числе и Тамара Юрьевна, и Козырьков, когда узнали, на кого нарвался шеф, сразу посоветовали: отойди, остынь, не дури. Куда там! Подгребельский на ту пору уже думал о себе, что он двухголовый. Ввязался. Опередил. Прокрутил купчую через подставное лицо. Схватил бабки. Радовался, как ребенок. Надул батюшку.

Через день его повязали прямо в офисе. Накатил ОМОН, прокурорский надзор. Предъявили ордер на арест, все честь по чести. На глазах у потрясенных сотрудников увезли на черной «Волге» с мигалкой. Месяц о нем не было ни слуху, ни духу. Потом вернулся: живой, исхудавший, сосредоточенный. Какие опыты над ним производили, никто, кроме Стефана, не знает, а он теперь уже никому не расскажет, но вот примечательная подробность. Впоследствии, при случайном упоминании имени Большакова или просто названия концерна «Свиблово», на Подгребельского нападала внезапная лютая икота. Он убегал в сортир и не показывался оттуда по часу, а то и больше. Возможно, его закодировали по методу профессора Довженко. Забавно, но похожая реакция проявлялась у него и на нейтральное слово «дойчмарка».

История Сергею Петровичу понравилась. Он сказал:

— Вместе поедем в Эль-клуб на презентацию. Там и познакомимся. Только ты больше до вечера не пей.

— Жаль, — огорчилась прелестница. — Я думала, ты умнее. Видно, ты, как натуральный мужик, весь в сучок пошел.

…В светлых, просторных залах Палац-отеля мелькало много знакомых лиц. Обычный набор престижной тусовки: вальяжные, самоуверенные мистификаторы разных калибров — банкиры, правительственные чиновники, паханы, депутаты, когда-то любимые народом актеры, писатели, а также — как эротический фон — множество нарядных, ярких женщин. Мужчины тут тоже были на любой вкус — от седовласых, чинных, обсыпанных перхотью бородатых стариков до вертлявых, женоподобных, с жалящими глазами юнцов, представителей сексуальных меньшинств, которые на подобных сходках чувствовали себя примадоннами. Все это загадочное человеческое месиво бурлило, кипело, кочевало из зала в зал, взрывалось смехом, чавкало у накрытых столов, пьянело, куролесило, уславливалось о финансовых сделках и выясняло старые обиды, спаривалось, дробилось на атомы, пело, окликало друг друга, дергалось в истомных конвульсиях — вместе это называлось презентацией рекламного проспекта «Холодильник Боша в каждый дом». Казалось, в этом бедламе невозможно услышать разумное слово или увидеть честное лицо, но это было не так. Среди собравшихся было много умных, богатых, любознательных людей, кои положили немало усилий на то, чтобы привести страну к новому демократическому счастью. На сей счет Сергей Петрович не заблуждался.

Они с Тамарой Юрьевной приехали в разгар тусовки, скромно приткнулись за столиком и наспех перехватили по рюмке вишневой наливки, закусив бутербродом с черной икрой. Спутница майора, в глухом, закрытом до горла темно-бордовом платье, с тяжелой золотой цепью на груди выделялась среди публики, как пылающая головешка выделяется среди танцующих болотных светлячков. На нее оглядывались, ей кивали, и некоторые мужчины подходили Для того, чтобы, склонясь в поклоне, поцеловать ее Жилистую руку. При этом произнося любезные, двусмысленные фразы, вроде того, что: «Какое чудо, вы опять с нами, мадам!»

Она была здесь своей, хотя делала вид, что ей невыносимо скучно.

— Последний раз, Сережа! Последний раз предостерегаю. Не знаю, что ты затеял, но эта фигура тебе не по зубам.

Литовцев беспечно ответил:

— Не беда, Томочка. Бог не выдаст, свинья не съест. Ты, главное, делай, чего велят.

Тамара Юрьевна хотела вспылить, но загляделась невзначай в его серые, смеющиеся глаза, откуда тянуло смертельным холодком, и ощутила на миг как бы легкое беспамятство. Да, это был ее мужчина. Печально на закате лет встретить наконец человека, от которого кидает в чувственную дрожь, в могильную оторопь, и знать, что дни вашей дружбы сочтены. И горевать об этом нелепо. Она значила для него ровно столько, сколько могла оказать услуг. Услуг она могла оказать еще много, но ручеек в конце концов иссякнет. Тогда он, фигурально говоря, вытрет об нее свои чекистские сапоги и, посвистывая, уйдет к какой-нибудь очередной марухе с молодыми, тугими сиськами. Если, разумеется, она позволит ему уйти.

По сигналу звучного гонга, напомнившего заводской гудок, большинство публики устремилось в главную залу, где была сооружена сцена, обитая звездными (американский флаг!) шелками. Началась торжественная часть презентации — выступления, вручение подарков и сувениров, поздравления и прочее в том же духе. Все было как обычно на подобных сходняках: нелепо, пышно, вздорно, пошло, но смешно. Больше всего, пожалуй, позабавило Сергея Петровича явление знаменитого дорежимного актера, игравшего когда-то маршалов и секретарей обкома, которого привезли в шикарной инвалидной коляске. За большие заслуги перед новой властью актер был обласкан и награжден всеми немыслимыми орденами и премиями, вдобавок телевидение и пресса год за годом умело создавали ему репутацию мыслителя и самого совестливого, после Сахарова и Ковалева, человека в государстве. В этом качестве (совесть нации) он теперь котировался где-то между Зиновием Гердтом и Лией Ахеджаковой, чуток не дотягивая до самого Ростроповича. Поддерживая репутацию мыслителя, актер долго, витиевато, по-обкомовски непримиримо рассуждал о том, что, в сущности, без бошевских холодильников построение капитализма в принципе невозможно, как, скажем, немыслимо представить ночное небо без звезд; но пафос речи немного снижался оттого, что была она густо пересыпана назойливыми намеками, из которых вытекало, что у самого бывшего маршала такого прекрасного холодильника дома, к несчастью, нет. Тут же ему этот холодильник и подарили. Двое дюжих мужиков вытащили его откуда-то из задней комнаты и подкатили прямо к сцене.

— Это мне? — восторженно пролепетала совесть нации.

— Кому же еще! — растроганно отозвался представитель фирмы. — Бери, пользуйся, владей. Заслужил, папаша!

Неожиданно произошел маленький казус. Чтобы потрогать, а может быть, и обнять дорогой подарок, актер сделал нелепую попытку выскочить из инвалидной коляски и, увы, вместе с ней рухнул с помоста, крепко приложившись башкой к полированному боку заветного холодильника.

— Несчастный старик, — посочувствовал Сергей Петрович, — совсем из ума выжил.

— Ничего, Сереженька, — с непонятной усмешкой прошипела Тамара Юрьевна. — Когда-нибудь и ты будешь таким же.

— Почему? У меня уже есть холодильник. Донат Сергеевич выступил последним, завершая официальную часть. Речь его была выдержана в добродушно-снисходительном тоне. Так умный, усталый профессор пытается иногда внушить молодежной аудитории прописные истины: пить вредно, курить вредно, убивать и вовсе запрещено законом. Студенты хихикают в кулачок, но ведут себя тихо, потому что знают, рано или поздно придется сдавать профессору экзамен. Впрочем, говорил Большаков вовсе не о бошевских холодильниках, хотя для многих присутствующих в зале не было секретом, что концерн «Свиблово» завязан с немецкими фирмами мертвой петлей. Копнул он значительно глубже. Здесь собрались, говорил он, единомышленники и друзья, поэтому он будет предельно откровенным.

Великие перемены, которые произошли в этой стране, еще, к сожалению, далеко не закончились, а может быть, вступили в роковую, решающую фазу. Всякая фашистская и прочая нечисть так и рвется взять реванш, и нельзя преуменьшать ее силы и возможности. Их много и они, как всегда, в стаде. Большаков напомнил мудрые слова Толстого о том, что все подлецы почему-то всегда сбиваются в стаю, а порядочные люди, напротив, вечно ссорятся между собой.

— Сейчас не время склок и разборок, — проникновенно вещал Донат Сергеевич. — Осенние выборы показали, к чему это приводит. Мы можем победить окончательно только, говоря словами великого Булата, взявшись за руки, друзья. Мы должны сковать железную цепочку, которую не разомкнет беснующаяся чернь. Весь просвещенный мир, Европа и Америка, протянул нам свою дружескую руку. Открыл братские объятия. И если мы сегодня обманем его надежды, завтра он отвернется от нас навсегда. Это надо понимать очень трезво. Дело не только в золотом дожде, который прольется над нашими головами, но и в том, какое будущее будет у наших детей и внуков. Пять лет назад мы отправились в трудное плавание к берегам свободного мира, но путешествие еще не закончено. Попутного ветра вам, господа! Удачи и славы!

Бурные аплодисменты и истерические крики дам были ему ответом. Полуголая красотка в ажиотаже, Подвывая, вспрыгнула на сцену и попыталась поцеловать руку Большакова, но один из телохранителей ловким пинком скинул ее обратно в публику.

Сергею Петровичу приглянулся Большаков — высокий, импозантный, лысоватый, со светящимся страстью лицом — истинный трибун и победитель. Инстинктивно он отметил точку на вялой переносице, куда при удачном раскладе вопьется девятимиллиметровая свинцовая бляшка.