Чтение онлайн

— Ты волшебник, Барнаво!

— Я очень люблю тебя, мой мальчик! В следующее же воскресенье ты отправишься в Сен-Жермен во дворец к Дюма. Да, да, у него есть дворец. Во дворце есть полсотни слуг. Отсюда мои связи. Приготовь фрак, перчатки, бутоньерку.

— Как ты это устроишь, Барнаво?

— Ты веришь мне, Жюль?

— Безусловно! Верю и изумляюсь! Недоумеваю и верю! Верю и боюсь!

— Самая настоящая вера, мой мальчик! Когда человек чего-нибудь захочет, он добьётся своего. Тем более и тем скорее, когда этот человек носит одежду швейцара. У него и связи, и знакомства, и хорошее настроение.

Месье Арпентиньи знал весь Париж, и он знал всех в Париже. Этот человек был богат, имел собственные дома в Фонтенбло, играл в клубах и много, для шику, проигрывал, писал пьесы, которые пробовали ставить, но после первых двух репетиций раздумывали и обращались к месье с просьбой написать что-нибудь другое. Арпентиньи охотно покровительствовал молодым литераторам, с республиканцами держал себя по-республикански, крайне правых взглядов держался в разговоре с монархистами, подкармливал анархистов — на тот случай, чтобы они оставили его в покое, когда, возможно, эти молодчики никому покоя не дадут. Пробовал месье заняться политикой, но из этого ничего не получилось: политикой кропотливо занялась буржуазия, и месье брезгливо умыл руки после первой же попытки.

На следующий день после беседы Барнаво с Жюлем в кабачке неподалёку от Сорбонны происходила следующая сцена. Жан Батист, кучер собственного выезда Арпентиньи, сидел за столом, потягивал вино и напевал песенку, поглядывая в окно. Было одиннадцать часов утра. Дядюшка Батист только что отвёз своего барина к его родителям. Коляска, запряжённая парой превосходных вороных, стояла у дверей кабачка.

— Ваш друг запаздывает, — сказал сидевший за стойкой хозяин. — Вам одному скучно. Не хотите ли, я заведу музыкальный ящик?

— Спасибо, я предпочитаю слушать музыку издали, — отозвался кучер и расправил свои пушистые, густые усы. — Я не тороплюсь. Налейте, хозяин, ещё кружку. Кстати, и лошадки отдохнут.

— Насколько я понял, — сказал хозяин, ставя на стол перед Батистом новую кружку вина, — вашему другу придётся иметь дело с лошадками, не так ли?

— После полуночи, — ответил кучер.

— Тем более, — будет и темно и поздно. Я боюсь, что ваш друг устроит какую-нибудь катастрофу и тем подведёт вас.

— Возможно, только вряд ли, — сказал кучер. — Услуга за услугу. Я не могу отказать человеку, который спас меня много лет назад. Ещё тогда я сказал ему: «Барнаво, я должен отблагодарить тебя; говори — чего ты от меня хочешь?» Он подумал и ответил: «Пусть твоя благодарность полежит на текущем счету, придёт время, и я воспользуюсь процентами». А вчера он пришёл ко мне за ними. Он сказал: «Дай мне твою коляску на завтрашний день». — «Что такое? — спросил я. — Ты хочешь вместо меня сесть на козлы?» — «Ты догадлив, — сказал Барнаво. — Именно так, я хочу сесть на козлы и взять в руки хлыст и вожжи. Мы уговорились о…» Мы поняли друг друга. Мой барин едет сегодня в Сен-Жермен к Дюма. Править лошадками будет Барнаво. Он берёт свои проценты. Я человек чести, я не могу отказать моему благодетелю.

— А вам известно, как он справляется с лошадками? — спросил хозяин кабачка.

— Барнаво всё знает и всё умеет. Меня страшит другое — как бы мой барин не заметил, что вместо меня на козлах сидит кто-то другой. Барин мой перепугается и прогонит меня. Этого я боюсь.

— Боюсь и я за вас, дядюшка Батист. Непонятно — зачем и для чего понадобилось вашему другу садиться на козлы? Нет ли здесь политического заговора?

— Это меня не касается. Пусть будет политический заговор, давай бог удачи, лишь бы коляска и лошадки не позже десяти утра стояли на месте в конюшне… А вот и сам Барнаво! — обрадованно произнёс кучер. — Здравствуй, дорогой друг! Садись!

Барнаво снял с головы форменную, в золотых позументах, фуражку, поклонился хозяину, пожал руку кучеру, сел на табурет, молча выпил кружку вина, отёр усы и бороду и знаком пригласил друга своего придвинуться ближе.

Разговор вёлся шёпотом. Хозяин тянул свою длинную шею, прикладывал рупором ладонь к уху, но чего-либо связного так и не услыхал. До него доносились отдельные слова, сказанные Барнаво, из них наиболее интригующими были карьера и миллион. Кучер, несколько раз произнёс одну и ту же фразу: благослови тебя бог и его ангелы.

Дядюшка Батист забрался на своё сиденье, щёлкнул бичом и уехал. Барнаво отправился на своё место у подъезда большого здания высших наук. В два часа он увидел Жюля, остановил его и сказал:

— Придёшь домой — ложись спать. В двенадцать, иначе говоря в полночь, переоденься, жди меня. Как твои дела?

— Всё хорошо, Барнаво, спасибо. Скучно мне…

— Потерпи, будет весело. Фрак и всё прочее добыл?

— Добыл, но…

— Не люблю этих «но».

— А я не люблю тех тайн, которые мне не хотят открыть! Кто тебя знает, что ты там придумал! Я опасаюсь неприятностей.

— Кто их боится, с теми они и случаются, мой мальчик. И ничего я не придумал, просто я действую. Для твоей пользы. Ты хочешь познакомиться с Дюма, Скрибом и Шекспиром, — отвечай, хочешь?

— Очень хочу! Только Шекспир давно умер.

— Будешь бояться да раздумывать, умрут и Дюма и Скриб!

— Мне хотелось бы познакомиться с Гюго. Я благоговею перед этим человеком.

— Всё в своё время, мой мальчик! Начнём с тех, кого ты только любишь. О Гюго я кое-что слыхал. Сегодня у нас Дюма. Повторяю: в полночь жди меня. Как следует выспись.

Ровно в полночь Жюль надел фрак, чёрные брюки в полоску, вдел в петлицу бутоньерку из живых цветов, купленную днём в магазине «Дары Ниццы», примерил перчатки — подарок матери — и подошёл к зеркалу.

Он увидел французского франта средней руки, какие обычно сидят в десятом ряду партера Большой оперы и толпятся в приёмных министерств, ожидая того чиновника, который должен говорить с секретарём по поводу заявления о приёме на службу, поданном три месяца назад.

— Ты похож на отца, — восхищённо сказал Барнаво, — на своего родного отца, когда ему было столько же, сколько сейчас тебе, а он в ту пору был красив, как его собственный отец, похожий на твоего прадеда. Садись, мой мальчик!