Жнец
Шрифт:
Густав молча положил на затылок щуплому парнишке ладонь и впечатал его лбом в кирпичную колонну. Спокойно переступил через повалившееся к ногам тело, распахнул дверь в алтарь… и едва не закричал от восторга: заметно усилившиеся эманации скверны ясно дали понять, что он на верном пути.
Следующая дверь оказалась заперта. Густав хотел было со всего размаху шибануть ее плечом, но вовремя оценил усиленные железом уголки и передумал. Вместо этого он осторожно потянул за ручку.
Заперто.
Бесы! Сотник прекрасно понимал, что дожидавшиеся конца службы солдаты нагрянут гораздо раньше, чем ему Удастся выломать массивную дверь. И тогда он решил положиться на удачу. И постучал.
Как ни странно, вскоре послышался скрежет отодвигаемого засова, и не удосужившийся уточнить, кто решил его побеспокоить, адепт Единения недоуменно уставился на Густава:
— Что вам надо?!
Удар в подбородок отправил священнослужителя в забытье; сотник прошел в тесную каморку, и его кожу тут же заколола клубившаяся в помещении энергия. Точнее — ее остатки. Пытаясь унять начавшую колотить его дрожь, Густав огляделся по сторонам и сдернул накинутое на какую-то каменную плиту покрывало. Сдернул и обомлел — на алтаре лежал сильно исхудавший мужчина. Лежал не просто так: его щиколотки и запястья были прикованы к камню слегка тронутыми ржавчиной кандалами.
Густав положил на лоб бедолаги ладонь, ощутил переполнявшую того скверну и сразу же, словно побоявшись обжечься, отдернул руку.
Теперь-то сотник сообразил, зачем сгоняют в храмы всякое отребье. Все просто: во время службы изрОрожан вытягивали скверну. Немного, совсем чуть-чуть, но, как говорится, с миру по нитке — нищему рубаха. День за днем крупицы скверны оседали в этом прикованном к алтарю страдальце, чтобы потом ее выпил какой-нибудь Высший. Выпил — и возглавил штурм города, жители которого еще не познали всех прелестей культа Единения.
Густав глубоко вздохнул, склонился над алтарем и положил ладони на плечи прикованного к камню мужчины. Сила бушующим потоком хлынула в темного сотника, и отвыкшее от скверны тело пронзила острая боль. Носом и ушами Густава хлынула кровь, но он не остановился, пока не вычерпал сосуд до последней капли. И лишь когда под пальцами начала расползаться истончившаяся кожа ссохшегося трупа, сотник отступил от алтаря. Отступил — и заорал от восторга.
Он вновь был живым!
И даже более чем просто живым!
Густав опять стал самим собой.
Тихонько посмеиваясь, он зашагал к выходу из алтаря и уже в дверях нос к носу столкнулся с давешним капралом. Служивый попытался было ткнуть сотника мечом, тот легко уклонился и выкинул вперед пустую руку. Бурлившая в Густаве сила, подобно тарану, шибанула капрала в грудину, и его уже безжизненное тело, пролетев через весь храм, сорвало с петель одну из створок входной двери.
Поморщившись от легкого зуда в обожженных пальцах, сотник выругался и выбежал на улицу. Окружившие крыльцо храма пехотинцы наставили на него копья, но Густаву хватило одного жеста, чтобы взметнувшееся к самой крыше призрачное пламя в мгновение ока пожрало жизни солдат.
Сотник соскочил с крыльца, и тут в стену за его спиной одна за другой вонзились две стрелы. Пригибаясь, он метнулся обратно в храм, прижался спиной к стене и судорожно завертел головой по сторонам.
Бесы, не успел!
Ничего, здесь его так легко не достать. Пусть только попробуют сунуться!
Надо только выбрать место…
Тут до Густава донесся легкий пока еще запах дыма, и, выругавшись, он со всей мочи пнул подвернувшуюся под ногу скамью. У солдат оказался на редкость толковый командир — этот хитрец, вместо того чтобы погнать людей на убой, решил выкурить лису из норы. А если повезет, то и спалить святотатца вместе с храмом.
И никакого почтения к святому месту…
По полу потекли прозрачные завитки дыма, послышался шорох горящего дерева, и Густав уже двинулся на выход, когда его вдруг осенило. Ухватив за ногу валявшееся в дверях тело, он затащил капрала в храм, отцепил от пояса ножны с кинжалом и бросился к алтарю.
Подойдя к валявшемуся без сознания адепту Единения, сотник ухватил его за длинные волосы и одним уверенным движением перерезал священнослужителю горло. А потом оттолкнул от себя забившееся в агонии тело.
И пусть ради того, чтобы оставить загонщиков с носом, придется пожертвовать почти всей нежданно-негаданно обретенной силой, другого способа сбежать из объятого огнем здания Густав не видел. Да и было бы о чем горевать! Уж теперь-то для него не составит никакого труда раздобыть еще один сосуд. Или два. Или…
Дождавшись, когда под ноги натечет бившая из рассеченного горла священника кровь, Густав пробормотал короткую фразу и шагнул на тоненькую корочку грязновато-алого льда. Шагнул — и, провалившись в разверзшуюся под ногами Бездну, сгинул из объятого пламенем здания.
Глава 7
ПИСАРЬ. ТЫЛОВЫЕ БУДНИ
Месяц Святого Огюста Зодчего
Бесовски сложно целиться из арбалета, пытаясь при этом не вылететь с задков несущейся во весь опор кареты. Особенно если возница гонит лошадей по разбитой тележными колесами проселочной дороге, а вдогонку мчится отряд легкой кавалерии еретиков.
Из кареты тянет дымом — господин Орн жжет документы. Ханс Молт нахлестывает лошадей и недобрым словом поминает Святых. Карл Вадер их тоже поминает, но он молится, чтобы не лопнул удерживающий его ремень.
Оторваться от еретиков надежды уже не осталось, но и сдаваться резона никакого нет. А значит, игра в кошки-мышки какое-то время еще продолжится.
Карл навел арбалет на вырвавшегося вперед кавалериста, но тут колесо телеги угодило в выбоину, писаря мотнуло, и болт ушел в молоко. И ладно бы дело ограничилось промахом — так нет, пряжка ремня не выдержала, и парень полетел в придорожный овраг. Несколько мгновений он кувыркался по крутому склону, потом ступня угодила в какую-то корягу, и перед глазами вспыхнули звезды, а вечерние сумерки сменились непроглядной тьмой.