Чтение онлайн

Утираясь платком, он заглянул в ее бокал, словно не поверил, что в нем именно этот напиток.

– Я на машине.

– Научили меня пить, и с тех пор я каждый день… А вас все нет и нет! Человек может спиться из-за вас!

– Привет, профессор! – возник около их столика Чарли и тем самым предоставил ему возможность прийти в себя.

– Привет, Чарли! Мне один чай, а для дамы…

– А мне не надо! – энергично воспротивилась она.

– Загружаю лодку, – кивнул он на хозяйственные сумки, которые вынужден был тащить на себе, так как весь торговый центр города превращался летом в пешеходную зону. – Как бы выразился сей морской волк Чарли, завтра отчаливаю.

Официант осклабился, насмешливо поклонился и умчался за чаем.

Лицо ее на какое-то мгновение окаменело, а когда снова расслабилось, в уголках губ появились незамеченные им в прошлый раз по-детски очаровательные складочки, что обычно выражало улыбку, но здесь дело было, пожалуй что, ближе к слезам.

– Какое хорошее слово! Если бы человек хоть однажды мог отчалить вот так от всего на свете!

Ему страшно захотелось отложить свой выход в море ради этих удивительно невинных складочек, и все же он был уверен, что, несмотря ни на что, завтра отчалит.

– Не спешите завидовать. На моей лодке вовсе не весело… Знаете, я бы хотел попросить вас снять очки. – Очки не подходили к складочкам, в которые можно запросто влюбиться. – У вас такие глаза!

Она сняла очки с той поспешной покорностью, которая выглядит очаровательно только у женщин. Открывшееся лицо показалось профессору слишком крупным, словно он смотрел через лупу.

– Я пытался нарисовать вас, но ничего не вышло.

– Почему?

– Как почему? Во-первых, художник из меня – никакой, а во-вторых, я не знаю вас.

– Если рисовали, значит, все-таки думали обо мне. А я в прошлый раз обошлась с вами так скверно. Вот и ходила сюда все эти дни, чтобы извиниться.

– За что? – спросил он и этим выдал, что не так уж и думал о ней. Затем, принимая от Чарли чашку, поспешил добавить:

– В жару лучше пить чай.

Наверное, дома ей давали подобные советы, поэтому она тотчас же ухватилась за запотевший от жары бокал, сказав:

– Жалко, что уезжаете. Я могла бы попозировать вам. Здесь ведь совсем нечем заняться.

Он отхлебнул чаю и с вымученным добродушием отбил новую ее атаку:

– Когда-то Пикассо сказал Гертруде Стайн: «То, что я смотрю на тебя, мешает мне видеть тебя».

Они поднапряглась, чтобы схватить смысл сказанного, и вдруг знакомый невротический смех задрожал на ее губах:

– Ну, товарищ профессор, наконец-то вы становитесь более оригинальным. Дай-то бог, чтобы это не было каким-нибудь новым клише для студенток!

– Нет, – присоединился он к ее смеху. – Знаете о чем я подумал сейчас? Мне ведь мешает не то, что я смотрю на тебя, а то, что я не могу тебя нарисовать.

– Вы позволите мне взглянуть на свои портреты?

– Я все уничтожил. Может, снова попытаюсь нарисовать, в море. А вот глаза ваши, пожалуй, надо будет поместить в какой-нибудь космический пейзаж. Или нет, нарисую вас управляющей звездолетом.

– А что вы в них такого нашли? Или они на что-нибудь похожи?

Сравнение родилось как бы само собой:

– На большие темные аметисты. Из породы самых темных. Они и самые дорогие. Наверное, вы знаете эти камни. Мне они очень нравятся… Черные, золотисто-коричневые или янтарные теплые отблески, а в глубине кристаллов словно бы тлеет мука. Если бы меланхолия имела структуру кристалла, я представлял бы ее себе именно такой. Я имею в виду меланхолию ищущего духа, которую изобразил Дюрер.

Удачно найденная метафора вдохновила его, однако уже в следующую минуту он вдруг вспомнил, что перстень именно с таким камнем он купил бывшей супруге в годовщину их свадьбы.

– Простите, но мы, физики, во всем видим структуры!

Печаль аметистов и впрямь заискрилась темными золотистыми отблесками:

– Говорите комплименты, льстите, а потом отталкиваете.

– Насколько помню, в прошлый раз вы оттолкнули меня.

А вот этого не следовало говорить, это обязывало его продолжить флирт. И все же, несмотря на то, что весь их разговор с самого начала раздражал профессора своей низкопробной бульварностью, он принимал в нем участие с тем лихорадочным азартом игрока, который, зная, что проигрывает, все же делает ставку.

– Это не совсем так. Я просто ушла. Хотелось отомстить вам. Но разве можно сердиться на того, кто даже не заметил тебя? Я вела себя как дурочка!

– Видите ли, – он ощущал потребность назвать ее по имени. В прошлый раз она, кажется, отрекомендовалась, но он никак не мог вспомнить и чувствовал себя неловко. – Видите ли, когда-то, еще будучи ассистентом, я запретил себе замечать студенток. Кроме того, я не гожусь для курортных романов.

Он не видел ее лица, но чувствовал, что под шляпой снова произошли перемены. Это беспокоило профессора, ибо в этом он ничего хорошего не находил. Женщина отвернулась и открыла свою сумочку.

– Снова хотите убежать? Извините, если что…

– Эй, Чарли! – позвала она, и профессор отметил, что, похоже, она и вправду стала здесь завсегдатаем, если ведет себя так свободно. А в следующее мгновение он увидел в руке незнакомки платочек, которым она стала промокать уголки глаз, хотя никакой влаги там не было.

– Останьтесь, прошу вас.

– Не надо, – тихо сказала она, а затем засмеялась через силу. – Вы не знаете, как горько я плачу!

И в следующее мгновение действительно расплакалась. Крупные слезы заблестели на ее по-детски бархатных щечках. Зрелище было мучительным и одновременно трогательным.

Он замер в недоумении. За соседними столиками заметили, что у них что-то происходит, и стали поглядывать в их сторону. Наконец, профессор взял себя в руки и произнес нарочито строго:

– Помогите мне отнести продукты!

– Мне надо рассчитаться, – шмыгнула она носом, при этом в открытую сумочку капнуло несколько слезинок.

– Мы еще вернемся! Пошли!

Он подхватил набитые до отказа сумки и отправился к выходу. Она догнала его уже на пороге, профессор специально ушел вперед, чтобы не смущать ее, и потянулась за сумкой. Но он не уступил ей, сказав: