Завсегдатай
Шрифт:
Но что же все-таки случилось с дядей Эркином? Я спрашивал об этом у мамы, но она твердила одно: «Все будет хорошо, все будет хорошо».
И только лет через десять, когда многое уже начало забываться, я случайно нашел в столе у отца наши с мамой письма. Среди них было одно, которое мама отправила отцу без меня, хотя все остальные писали мы вместе.
«Дорогой Анвар! Не знаю, как тебе рассказать. Случилось такое несчастье… Эркин болен. Он страшно болен. Что делать? Посоветуй мне. Как спасти его? Умереть сейчас — разве это справедливо, скажи мне, справедливо, ведь ты все знаешь, Анвар, умоляю…»
8
— Побежали в мечеть, — задыхаясь, сказал Марат, и мы по задворкам пробрались к мечети, полезли на самый ее верх, к куполу. Там было круглое отверстие, откуда можно наблюдать за всем, что творилось внутри мечети.
Старики, галоши, чалмы и ишан Калантар. Все это внизу, все перемешано, разные краски и запахи. Противные запахи заплесневелых стен вытягиваются в отверстие и не дают нам дышать.
Вот уже закончилась молитва, и верующие, поговорив с богом, окружили Калантара. А он, полон достоинства, мудрости, подняв руки к небу, сказал:
— О, мусульмане! Мы должны сегодня решить вопрос чести и благопристойности…
Марат был сосредоточен и хмур, а меня почему-то разбирал смех — вспомнил, как мы с дедушкой кричали: «Шарабара, продаем, меняем старые галоши на новые».
— В мудром писании говорится: и, когда начнут жиреть и в беспечности забывать о боге, появится на небе черная звезда несчастий, посланная богом, и тогда люди, как шмели бешеные, станут жалить друг друга…
Это он об отце своем вспомнил, как тот, бедный, скончался, проглотив во сне шмеля.
— Да будет вам известно, что война — это и есть та черная звезда несчастий! И да будет вам известно, что сами же узбеки, забывшие о боге, накликали на головы своих собственных детей эту черную звезду…
— Интересно, да, Марат?
— Тише!
— Выходит, наши отцы сами накликали черную звезду?
— Замолчи!
— И в то время, когда мужчины умирают на войне за веру нашу, против проклятых кафиров[1], жены их… о, да простит мне аллах, забывают о чести и совести…
И вдруг все закричали: «Правильно!», — все зашушукались, заволновались, непонятно отчего.
— Все вы знаете докторшу Нору, жену инженера Анвара…
И все сказали:
— Знаем!
И еще больше заволновались.
Нора? Кто это Нора? Это же моя мама. Жена инженера Анвара.
— Женщины раздражены ее поведением. Они негодуют, страдают. Они приходят ко мне, они просят, умоляют, чтобы мы с вами, братья, установили наконец, нет ли в ее отношениях с тем мужчиной чего-нибудь такого, что порочит скромное, стыдливое имя узбекской женщины.
— Она совсем забыла о своем муже! — закричал Мекка, муж полоумной Медины. — Жена моя узнала об их порочной связи.
— Это позор! Что, если наши дочери возьмут с нее пример, с этой докторши?
— Мы, мужчины, станем посмешищем, жены уйдут из-под нашей власти!
— И распадутся семьи, как говорится в коране, и начнется кровосмешение, и исчезнут роды. Гнать их с нашей улицы! Гнать!
Я кусал губы со злости и шептал Марату:
— Ерунда! Ничего они не сделают. Это не их улица, а общая.
— Надо бежать и предупредить твою маму.
— Приедет папа… он покажет им…
— Неправда! — вдруг послышался голос там, внутри мечети.
«Кто это посмел?» — старики зашевелились, зашушукались.
— Неправда это, уважаемый! — Сираж-бобо, тот, который по утрам пускает вату в сторону солнца, вышел из толпы и сказал Калантару: — При всем моем уважении к вашей седой бороде (откуда он взял у Калантара седую бороду?) я не могу согласиться… Она лечит чужого человека. Она ему помогает. Она делает добро. И в коране нашем говорится: «Да славится тот, кто в трудную минуту протянул руку страннику». — Он говорил торопливо, обращаясь то к одному, то к другому старику, которые слушали его с презрением: — Хоть убейте меня, не согласен.
Калантар махнул рукой, как будто говоря: отстань,
дурак.
— Сейчас война. И она помогает тем, у кого горе и боль. Мы не должны быть с ней жестокими.
— Выходит, я не прав? — сказал Калантар, противно усмехаясь. — Вы слышите, мусульмане, я не прав!
— Он с ума сошел! — раздались голоса.
— Гнать его из мечети!
Но Сираж-бобо, набравшись храбрости, закричал на Калантара:
— Ответьте мне, вы, наш отец, ответьте мне: зачем понадобилась богу душа моего двадцатилетнего сына? Невинного, кроткого, как агнец? Зачем? Немцы убили его, и бог взял его душу! Зачем?
— За грехи такого осла, как ты, — ответил Калан-тар, не задумываясь.
— Если богу так нужна душа, пусть он возьмет мою, старую. Я уже прожил свое. А он был молодым, он ничего не видел, он хотел жить. — Сираж-бобо заплакал. — Бог жесток, — продолжал он сквозь слезы, — и всегда он приходит за своей жертвой не вовремя. И берет того, кого не нужно, без разбора.
— Да замолчи ты!
— Сумасшедший!
— А эта женщина делает добро. Она все бы сделала, чтобы спасти моего мальчика, но бог его взял. Я преклоняюсь перед этой женщиной. А богу я говорю: ты жесток! Пусть он меня судит.
И все расступились перед ним, и Сираж-бобо медленно пошел сквозь ряды злых и противных людей…
Мы побежали домой. Я ходил по двору, прислушиваясь, затем пришел к дяде Эркину.
— Ничего они не сделают, не бойтесь! — Я закрыл дверь. — Сейчас пойдет дождь. И они побоятся.
— Они идут сюда?
Дядя побледнел, сел на кровать.
— Нет! Сейчас пойдет дождь. Скорее бы пошел дождь.
— Сейчас придет мама.
— Да, мама придет сейчас.
— Черт возьми, пусть они приходят! Они мне снились, эти призраки. Пусть скорее! Скорее же! — закричал он.