Завсегдатай
Шрифт:
— Где это видано? У какого народа? Чтобы замужняя, неразведенная? Стыд и позор!
— Уходите вы, злые, нехорошие! Придет папа, он вам покажет! Идемте домой. — Я стал тянуть дядю к воротам, но он упирался, весь дрожал. И кричал что-то.
И так до тех пор, пока на улице не появилась моя мама.
Я бросился к ней:
— Мама!
Мама остановилась, ничего не понимая, бросила мне в руки свою санитарную сумку — и быстро к дому. И, не обращая ни на кого внимания, — дяде Эркину:
— Как?! Я же говорила вам, еще рано! Я же говорила!.. Что здесь происходит?
Минуту все молчали, поглядывая на маму, будто видели ее впервые, а дядя Эркин пожимал плечами и, заикаясь, говорил:
— Чушь какая-то! Ей-богу…
А я протиснулся между мамой и дядей Эркином и выглядывал оттуда на злые, удивленные лица соседок.
— Кому что неясно? — спросила мама. — Я слушаю…
Но по лицу ее было видно, как она волнуется, растерялась и боится за дядю Эркина.
— Мы хотим знать, Нора, — сказала Медина спокойно, — кто этот мужчина?
— Вы об этом спрашивали в первый день его приезда. Что еще?
— Ты умная женщина, докторша, и мы тебя уважаем, но люди… они удивляются…
— Чему же?
— Как это, чужой мужчина…
— Эркин лечится в моем доме. И пусть это вас не волнует!
— …Ты женщина замужняя…
— Так что же? Не понимаю.
— …и мы думаем, что твой муж, Анвар, наш уважаемый инженер…
— Будет огорчен, так? Так знайте все, что мой муж инженер Анвар, он рад, он доволен!.. Надеюсь, после такого объяснения всякие разговоры прекратятся… Но, если бы даже мой муж инженер Анвар не был бы рад и доволен, все равно Эркин должен лечиться в моем доме!.. Что еще?
Вопросов больше не было.
— Идите домой и ложитесь, — строго приказала мама дяде Эркину, и он пошел, лег на кровать и стал смотреть на тени на потолке. А мама как ни в чем не бывало начала готовить шприц для укола.
Мне же все было очень и очень непонятно. При чем здесь папа? Непонятно. И что плохого, если мама взяла из госпиталя совсем умирающего дядю Эркина и сегодня наконец он встал? Взрослые должны радоваться, а они… И что тут плохого, если дядя Эркин очень хорошо относится к маме, ждет ее целыми днями из госпиталя, и радуется, и чуть не прыгает до потолка, когда она приходит и начинает делать ему больный-пребольный укол? И мама, я замечаю, в последнее время часто сидит с дядей Эркином, они разговаривают вполголоса, иногда смеются, и им обоим хорошо и весело. Что тут плохого? Непонятно. И папа, когда мы ему написали про дядю Эркина, похвалил маму и прислал ей вырезанный из картона орден, где было написано: «3а милосердие, 1-й степени», — и обещал ей настоящий, когда сам заработает.
— Магди, — позвала меня мама. — Иди посиди с дядей. Я на кухню.
Я зашел к дяде в комнату, а он даже не пошевельнулся, смотрел на потолок.
— Ладно, — сказал я, — не переживайте. Мы их победим, этих старух. Ерунда!
— Да, — сказал дядя Эркин, но очень тихо, — ерунда. Откуда ты знаешь, что ерунда?
Он подвинулся, и я сел на край кровати.
— Расскажите мне лучше про лес, — сказал я, — про тот самый лес.
— О, как много я уже тебе рассказывал!
— Я люблю слушать про лес.
— Ладно, — сказал дядя. — …В том лесу… Мы идем, идем по лесу, целый отряд, много солдат. Идем день, два, идем, идем, а лес все не кончается. И вдруг темно и ничего не видно. Ни дороги. Ни огня. Страшно. Идем тихо, осторожно… Вокруг немцы. Много немцев… И вдруг один солдат не выдерживает и кричит: «Мама, мама, окликни меня в лесу! Помог-и мне, мама!» И тут немцы начинают стрелять… Строчат из пулеметов, пушек, танков. А солдат все кричит: «Ок-лик-ни ме-ня в ле-су…»
И тогда командир вырывает из своей груди сердце, горящее, ослепительное сердце, и, высоко подняв над головой, ведёт нас по лесу уже не страшному и светлому… И звали этого командира Данко…
— И все?
— Да.
— А дальше? Они вышли из леса? Солдат успокоился?
— Остальное завтра. Тебе пора спать.
…И я иду по лесу. И кругом темно и страшно. И страшные коряги протягивают руки, чтобы схватить меня. Я кричу, хочу бежать. Но ноги будто привязаны к земле. А с дерева на меня смотрит Баба Яга, очень похожая на Медину. Смотрит и смеется противным смехом:
— Ха-ха! Вы еще ответите перед всей улицей…
41
А с другого дерева другая страшная старуха, Шарофат.
— Времена, времена… Да, ответите за все. — И протягивает ко мне руки и хочет задушить.
— Мама! — кричу я. — Мама, окликни меня в лесу! Помоги мне!
Кричу и не слышу своего голоса. Онемел от страха.
— Что с тобой, малыш, успокойся! — мама обняла меня, начала целовать.
Я открыл глаза: наша комната, мама, дядя Эркин, ночь.
— Мама, — прошу я, — не надо от меня скрывать. Что случилось? Чего хотят эти старухи? Я хочу знать, все хочу знать!..
— Умоляю вас, реже попадайтесь на глаза этой Медине, — сказала мама дяде Эркину, — она полоумная и может натворить глупостей.
— Спасибо, спасибо за все! Я уже вполне здоров. И скоро смогу опять на фронт.
Дядя встал и начал браво, как оловянный солдатик, расхаживать по комнате, а мама кричала ему:
— Ну, хватит, хватит. Хорошего понемножку. Не переутомляйтесь. — И они оба рассмеялись — так им было весело.
Странные они, эти взрослые. Часто смеются просто так, безо всякой причины, но у мамы и дяди была причина — дядя почти выздоровел, и пусть они смеются, пусть смеются побольше, потому что мама так давно не радовалась и не смеялась.
— Как хорошо снова жить, ходить, это очень здорово! — говорил дядя. — Я всегда буду помнить, что живет на свете женщина, которая помогла мне в беде. И эта женщина. вы, Нора.
— Ну что вы! Зачем такие высокопарные слова?
— Это радость, поверьте мне.
И так они, взрослые, говорили и говорили в тот вечер, клянясь друг другу в признательности, и это меня смешило. Затем дядя Эркин сказал:
— Сегодня ровно три месяца, как я у вас в доме. Двадцатого августа — двадцатого ноября. Двадцатое число каждого месяца — это мой праздник. Представляете, Нора, какой я богатый — двенадцать праздников в году, каждый месяц — праздник!