Чтение онлайн

— Какой может быть разговор при любовном свидании? — опустив глаза, смиренно и лукаво сказала Фатимат. — Мне скромность не позволяла их слушать.

И, немного помедлив, добавила:

— Потом заболела сестрица Нафисат. Пришла на поле и стала помогать нашим выворачивать и откатывать камни. Наши братья старшие одобряли ее, удивлялись и говорили: «Наша сестра, как Лашин-воительница, может буйвола через ограду перебросить». Ну, а мать наша плакала, верно догадывалась, какая беда заставила сестрицу Нафисат ворочать камни…

Темиркан не сводил с нее глаз, ожидая, что она еще что-либо скажет, но она молчала, неподвижная, прикрыв почти все лицо платком, и только опущенные ресницы вздрагивали…

— Иди! — сказал Темиркан и, вскочив, заходил по комнате.

Фатимат бесшумно исчезла. Кемал по-прежнему стоял у дверей, настороженно следя за Темирканом.

— Недоволен я тобой, Кемал Баташев! — сказал вдруг Темиркан, останавливаясь перед ним. — Да, да…, недоволен, — с силой подтвердил он, заметив, что Кемал вздрогнул. — О милостях моих ты помнишь, а о службе забыл. Что ты должен был сделать, узнав о Наурузе? Ты его выследить должен был, голову ему срубить и сюда в мешке мне привезти. Тут бы я по-царски тебя наградил. А ты ввязался в бабьи дела… Нет, я слово свое назад не беру, возьми сколько тебе нужно лесу и стройся. Но ссориться с семьей — это тоже не годится ни тебе, ни молодой твоей жене. Ею старшие снохи верховодят. А как же иначе? Она — младшая сноха, так уж положено. А чтобы к ней добрые были, пусть поедет в горы и привезет матери твоей, и снохам, да и недостойной твоей сестре хорошие подарки. Да ты не бойся, я сам тебе на это денег дам. Пока ты будешь лес возить да дом строить, ей где прикажешь жить?

— Я думал просить госпожу Ханифу, может она приютит мою горемычную.

— Э-э-э… глупо говоришь! Жене нужно при муже быть. Иначе жить — один соблазн. Мы тебе ее отдали, а ты обратно привез? Так поступают только с разводками. Вышла она за Верхнего Баташева, значит жить ей у Верхних Баташевых, об этом и толковать нечего… Ей там место, и она у тебя хоть и молодая, но смышленая. Понял?

Кемал недоуменно пожал плечами и грустно, со вздохом ответил:

— Понял.

— Ничего не понял, — похлопывая его по плечу и скаля свои мелкие зубы в усмешке, сказал Темиркан. — Но ты ей расскажи, она все поймет и тебе объяснит.

Настала шумная кавказская весна, с грохотом снеговых обвалов и капризным рокотом пробуждающихся рек. Теперь никто не мог смеяться над Верхними Баташевыми, над тем, что они называют полем расчищенную ими глубокую яму среди камней. Освобожденная ими из-под камней черная земля так обработана лопатой и мотыгой, что она стала мягкой, как пуховая перина новобрачных. Муса, шепча молитвы чуть ли не над каждым зерном и попеременно поминая и Магомета, и Иисуса, и Георгия Победоносца, и Громовержца Илью, и всех богов и боженят, ведающих утренними росами и колосящимся хлебом, совершал на новом поле первый посев, а позади него шел Али и бережно граблями и рукой заравнивал борозды…

То открывая, то закрывая солнце, проносились легкие облака, прошла первая громовая гроза — новое поле дружно зазеленело, и каменная яма точно осветилась снизу. Нет, не зря прожил старик Исмаил…

Безоблачное тепло установилось надолго, только в полдень с близких снеговиков тянуло легкой прохладой. Подходило время гнать стада в горы, и снова на дорогах Веселоречья появились конные стражники… Но больше двух тысяч самых беспокойных людей, взятых в Веселоречье прошлым летом, еще не вернулись домой. Межевые столбы, переделившие вольные пастбища на ровные квадраты, стояли теперь нерушимо, участки были распределены согласно торгам, новый порядок торжествовал во всем Веселоречье.

Наибольшая часть пастбищ, принадлежавших ранее крестьянскому обществу Старого аула, согласно торгам, досталась князю Темиркану Батыжеву. Но он милостиво разрешил Верхним Баташевым пасти свой скот там, где они пасли его десятки лет и где был построен их старый, вросший в землю, из черных бревен сложенный кош. «Пасите, пасите, а осенью на приплоде сойдемся», — передала от имени князя старуха Лейля, и Верхние Баташевы одни из первых угнали скот в горы. Угнали так рано, что когда из Арабыни вернулся Кемал со своей Фатимат, пастухов они уже не застали, и Фатимат очень жалела, что не встретилась с любимой сестричкой Нафисат.

Богатые подарки привезла всем своим родичам Фатимат из Арабыни! Платки и шали, шелка и ситцы — женщинам, Мусе — трость с серебряным набалдашником, Али — трубку с серебряной насечкой, Азрету — игрушечный пистолет-пугач, стрелявший, как пушка.

Кемал рассказал, что князь пожаловал ему лесу для стройки и участок для дома. Хуреймат, опять распределявшая работу между женщинами, обходилась с Кемалом и его женой вежливо, но сдержанно, так, как полагается обращаться с гостями. Она с достоинством, как подобало, принимала ухаживания Фатимат, которая вилась перед ней, «как змея перед костром», — по выражению Хадизат. Обрядившись в шелковый платок, зеленый, с тиснеными серебряными цветами, Хадизат, хотя и перестала помыкать младшей невесткой, но, с тех пор как узнала, что Кемал стал большой господин и не может больше жить в своей семье, еще крепче невзлюбила Фатимат.

А Фатимат так хотелось повидать Нафисат, чтобы надеть на ее ножки свой подарок — красивые городские туфли на каблуках! Даже и не очень расспрашивая, так как этого никто не скрывал, узнала она, что зимой, когда все проходы снизу были завалены снегом, Науруз и еще кое-кто из участников восстания, почти не таясь, жили в ауле. Науруза с почетом принимали, и у Верхних Баташевых. Вел он дружбу с кузнецом Исмаилом Хасубовым, а также с удалым Батырбеком Керкетовым, который, женившись на дочке Хаджи-Даута — Балажан, остался жить у тестя.

В том, что Нафисат ушла жить в кош на пастбища, ничего удивительного не было. Нафисат еще девочкой хозяйничала на летнем коше, готовила пищу своим братьям и племянникам, пасущим скот, обшивала их. Но когда Фатимат осторожно спрашивала, где сейчас Науруз, ни те из Верхних Баташевых, кто на лето оставались внизу, ни молодые пастухи, которые иногда сходили вниз, в аул, никто не знал этого. И она решила сама подняться на кош.

Наверх проводил ее Азрет. Нафисат была одна. Она стала шире, щеки ее воспалены, а губы будто кирпичом намазаны. Фатимат она встретила ласково, поблагодарила за подарок, — туфли оказались в самую пору на ее узенькую, длинную ножку.

— Это тебе к свадьбе, Нафисат, — вкрадчиво сказала Фатимат.

— Вороны будут каркать на моей свадьбе, — ответила Нафисат.

Фатимат испуганно охнула и тут же подумала, что Науруза, верно, нет сейчас с ней, иначе она бы о себе так не сказала.

Переночевав на коше, с глазами красными и слезящимися от дыма (наверху по ночам были еще заморозки, и в коше, который топился по-черному, разводили огонь), Фатимат рано, когда пастухи еще спали, расцеловалась с Нафисат, уже разложившей огонь под большим котлом, и, несмотря на ее уговоры остаться и поесть, тронулась в обратный путь в сопровождении сонного Азрета.