Чтение онлайн

— Э-э-э… Ольга Яковлевна, говорит он часто похоже на то, что вы сами говорите. Но что бы он ни говорил, я — то ведь знаю: такого друга-товарища поискать. Да и дело тут не во мне и не в Мише, тут надо шире брать. Разве вы не знаете, какие забастовки идут сейчас на заводах? Что соединило вместе тысячи этих людей и дало им силу? Разве они одиноки? Нет, Ольга Яковлевна, они не чувствуют одиночества, их души соединены, сплочены.

— Вы социал-демократ? — быстро спросила Ольга.

— Ну что вы, Ольга Яковлевна, какой я социал-демократ! Мне о политике думать просто некогда.

— Но ведь вы до нее додумались.

— А что тут особенно много думать? Жизнь сама наталкивает.

«А почему меня не наталкивает?» — подумала Ольга.

Как-то во время прогулки Алеша рассказал Ольге, что они с Мишей, возможно, уедут в командировку, в Баку.

— Тоже в Баку? — вдруг спросила Ольга.

— А кто еще туда едет?

— Нет, это я так. — Ольге не хотелось рассказывать, что в Баку собирается и Людмила. Ольга ничего не рассказывала Людмиле о своем новом знакомстве, и Алеша тоже ничего не знал о Людмиле. — В Баку так в Баку, — протяжно сказала она и замолчала.

Весь этот вечер Ольга прятала нос в воротник, говорила, что ей холодно, и отворачивалась от Алеши. На следующий день она не пришла на свидание к «Стерегущему» — обычному месту их встреч, и Алеша понял вдруг, как нужны ему эти встречи.

Спустя два дня он решился пойти к ней домой. Остановился у ее ворот, которых никогда не переступал. Потом вошел в тесный, сумрачный двор, обычный петербургский, и остановился в нерешительности. Он не знал точного адреса. Оля как-то сказала, что окна их квартиры выходят во двор. Но десятки оконных глаз со всех сторон насмешливо-высокомерно глядели на него. «Обратиться к дворнику? Как-то неудобно», — подумал Алеша. Возвращаясь со двора, он прошел как раз мимо того окна, заглянув в которое увидел бы Людмилу и Ольгу.

На следующий день Оля сама появилась у них: оказывается, она перенесла легкую простуду. Услышав ее резковатый голос, взглянув на раскрасневшееся лицо, Алеша с горечью подумал, что она совершенство и никогда не полюбит его.

Ольга же была раздосадована тем, что он, уезжая в Баку, не догадывается, как ей не хочется с ним расставаться.

На вокзале Алешу никто не провожал, так как вместо любовного объяснения между Ольгой и Алексеем происходили только любовные размолвки. А Мишу провожали четыре девушки — все четыре из одного магазина-конфекциона. И когда поезд тронулся, три девушки махали платками, а одна осторожно прикладывала платочек к глазам.

Людмила в белом халате, белой марлевой повязке и резиновых перчатках вот уже несколько часов «висела» над микроскопом, отводя глаза только для того, чтобы взглянуть на часы и занести в тетрадь скупую запись, состоящую из нескольких цифр.

Она вела наблюдение над чумными микробами, разведенными на том мутноватом студне, который называется агар-агар и является искусственной средой для выращивания микробов. Кургузые, ею самой окрашенные в темно-синий цвет микробы, по форме напоминавшие бочоночки, были почти неподвижны, да иначе вести себя они и не могли. Это была довольно однообразная картина, но Люда вела наблюдение с тихим и азартным чувством, похожим на чувство охотника, выслеживающего опасного зверя.

Прошел час, другой, и в сером свете утра стал уже проступать серебристый тон полудня. На небе не было солнца, но все оно светилось этим серо-серебряным неярким светом, какой бывает весною, наверно, только в Петербурге. Этот свет, вливаясь в огромные окна лаборатории, разбудил уснувшие цвета, заблестел в многочисленных стеклянных колбах и ретортах, преломляясь в них зыбкой радугой. Ничего этого Людмила не замечала. И вдруг, торопливо записывая в тетрадь свои наблюдения и взглянув на часы, чтобы точно обозначить время, Люда неожиданно встретила внимательный изучающий взгляд руководителя лаборатории профессора Баженова и поняла, что, пока она следила за поведением чумных микробов, ее самое наблюдали, взгляд был пристальный и, пожалуй, вопросительный.

— Что ж, Людмила Евгеньевна, не знаю, какой из вас будет врач-эпидемиолог, но лаборант вы уже и сейчас превосходный. А лаборант — это в нашем деле, как бы вам сказать, первый чин, ну, скажем, ефрейтор… Только вот работать следовало бы вам, дорогой ефрейтор, по всем правилам, в маске, а не в повязочке…

Людмила покраснела.

— Но Римма Григорьевна мне сказала, что эта культура биполяра совершенно безопасна.

Баженов покачал головой и вздохнул.

— А ну-ка, разрешите, — сказал он и, склонив над микроскопом свою продолговатую голову с сильно редеющими волосами, стал медленно и осторожно повертывать медно-блестящий винт микроскопа, приноравливая стекла для своего зрения. Он был в белом халате, из-за ворота которого выступал мягкий воротничок; пестрый галстук оттенял петербургскую сероватую однотонность его лица. Тонкий, правильной формы нос как бы нависал над губами, бритыми, сложенными в привычную усмешку, снисходительную и, пожалуй, ироническую; густые брови тоже нависали над светло-серыми, сейчас сильно прищуренными, небольшими глазами. Поразительно зорки были эти глаза, — едва ли больше булавочных головок казались его зрачки.

В отношении своих гипотез Баженов был очень осторожен. Он пуще всего боялся появления в печати какой-либо сенсации, а когда узнал, что брат у Люды газетный репортер, огорчился и даже одно время явно остерегался ее. Сотрудник лаборатории, которому Аполлинарий Петрович поручал тот или иной опыт, по большей части не знал, какое место этот опыт занимал в решении той проблемы, над которой работал сам Аполлинарий Петрович. Люде, недавно пришедшей в лабораторию, конечно, доверялись опыты, имеющие второстепенное и по большей части лишь контрольное значение. Но это ее не смущало. На них Люда училась. Ее интересовал самый процесс микробиологического наблюдения, и она с восхищением усваивала новые методы работы в лаборатории, — да и где еще она могла их усвоить, кроме как здесь? Сознание, что она служит возвышенной цели, хотя и неизвестной, поднимало дух, делало ее неутомимой. Самая атмосфера таинственности привлекала, и каждое слово похвалы радовало. Впрочем, все это было в характере Люды. На всю жизнь она запомнила первую школьную радость, когда в приготовительном классе на уроке чистописания похвалили ее старательно выписанные палочки. Такой же похвалы ждала она и сейчас, наблюдая, как Аполлинарий Петрович, оставив микроскоп, стал просматривать ее записи в тетради. Но он, отложив тетрадь, протер свои глаза, слегка покрасневшие от утомления, и неожиданно сказал:

— Итак, вам сообщила Римма Григорьевна, что эта культура биполяра безопасна. А в связи с чем она это вам сказала?

— Я пожаловалась, что у меня вчера голова болела, что в маску не хочется залезать, — быстро ответила Люда.

— При головной боли надо совсем освобождать от работы, — делая ударение на слове «совсем», сказал Баженов. — Лучше один день не посетить лабораторию, чем нарушать наши правила. Наши правила, Людмила Евгеньевна, — это все равно что устав для солдата. Любому новобранцу требования строгого соблюдения устава в мирное время могут показаться бессмысленными. Но когда начинается война, соблюдение устава спасает солдату жизнь и позволяет полководцу выиграть победу. Потому, дорогой ефрейтор, вам надлежит выполнять наши правила не рассуждая… Я уже говорил: если вы всерьез хотите работать в области микробиологии, вам следует научиться работать в защитной одежде, все равно как если бы это была обычная одежда. Понятно? — с оттенком строгости сказал он.

— Да, — ответила Люда.

Баженов кивнул головой и опять стал просматривать записи.

В лаборатории стало тихо, слышны были только часы, спокойно отбивающие секунды.

— Но как же это могло произойти, чтобы микробы биполяра потеряли вирулентные свойства? — тихо спросила Люда, склонившись над микроскопом. Спросила, как будто бы невольно высказала вслух то, о чем думала. В прямой форме задать такой вопрос профессору казалось ей дерзостью.

Баженов ничего не ответил, и Люде стало стыдно за слова «биполяр» и «вирулентный», которые она недавно узнала и которыми щегольнула. И она очень обрадовалась, когда Баженов ответил ей серьезно и просто: