Чтение онлайн

— Но у меня там записана высылка в административном порядке в тысяча девятьсот седьмом году.

— Эка невидаль, в тысяча девятьсот седьмом году… Да с этого времени некоторые революционеры в кавычках уже до генералов выслужились. Мы тебе в паспорт все в точности запишем и все отметки сделаем, сочиним тебе, как это говорится по-латыни, куррикулюм витэ. После ссылки ты закончил образование как, а? — поблескивая глазами, спросил Столетов.

— Ну, скажем, окончил техническое училище, — смеясь, ответил Константин.

— А почему не Технологический институт? — Столетов кивнул на образцы буров, расставленных по всей комнате. — Ведь знаний-то для того, чтобы поддержать инженерское звание, у тебя хватит? Верно?

— Ну зачем, пусть будет написано скромнее и правдоподобнее.

— Да, это ты прав, — сказал Столетов. — Пусть будет техническое училище, так правдоподобнее. А пока давай уходи отсюда. Через ресторан иди-ка, там тебя ждут и проводят куда нужно. Это все твое добро, — он кивнул на образцы буров, разложенные по ящикам, — так и останется, пусть они думают, что ты еще вернешься. Не знаю, увидимся ли мы до отъезда, но только не беспокойся, необходимые бумаги ты получишь.

Руки их сошлись. Они взглянули друг другу в глаза, еще мгновение — обнялись бы, но нет, оба сдержались, хотя долго еще не расходились их руки.

— Иди, — сказал Столетов. — Я немного погожу и тоже выйду. Еще увидимся. Кто раз в Баку побывал, тот сюда вернется. Ведь не забудешь Баку?

— Не забуду, — ответил Константин.

Старинное, со сводчатыми низкими потолками, толстыми крепостными стенами и полукруглыми окнами, двухэтажное здание казармы было разделено на две части: на второй этаж отправляли призывников с образованием, а внизу размещали простой народ. Даже в отношении группы мобилизованных, присланных от военного начальника под конвоем, соблюдался тот же принцип: Алешу Бородкина и Мишу Ханыкова препроводили наверх, а Семена Гуреева, того самого рыбака, который дважды бежал из карантина, вместе с другими отправили вниз. Впрочем, в нижнем, темном этаже никто не задерживался. Оставив на нарах свои узелки, люди выходили на мощенный булыжником двор, весь прожженный лучами солнца. Многие присаживались где-либо в укромном месте, курили, тихо беседовали. Но большинство людей, еще одетых по-вольному, едва они попадали на этот ограниченный казарменными строениями двор, охватывало какое-то лихорадочное веселье — слышен был раздольный и однообразный звон балалайки, гул, возбужденный говор, громкий смех.

Миша и Алеша, заняв себе места на желтых, пахнущих свежей масляной краской нарах, вышли на галерею, опоясывающую с внутренней стороны всю казарму, и, едва взглянув вниз, на двор, увидели Сеню Гуреева, с которым они подружились за время, пока через весь город шли рядом под конвоем из канцелярии воинского начальства. Он рассказал им историю двух своих побегов из-под карантина, которую изобразил в виде своего единоборства с полицмейстером Ланиным, дважды его изловившим. Последний раз Ланин настолько избил Гуреева стеком, что десны у него с левой стороны сильно подпухли, и это придавало продолговатому, с коротким носом и тяжелой нижней челюстью лицу Гуреева выражение мрачного озорства.

Сеня, крепко держась за края своей рыбацкой войлочной шляпы, сосредоточенно плясал под звон балалайки, все время вприсядку, неутомимо выбрасывая ноги в заплатанных полусапожках. Чувствовалось, что плясать он может без конца. Алеше и Мише сверху было видно, как у людей, подходивших полюбоваться пляской, появлялось выражение восхищенного внимания, и даже балалаечник не глядел на свои руки, летающие по струнам балалайки и ловко перехватывающие лады, а смотрел на эту пляску, которая по настойчивости и сосредоточенности походила на какое-то хотя и веселое, но очень важное занятие.

— Эт-то что еще за балаган! — раздался вдруг начальственный окрик. — Отставить немедленно!

Никто не заметил, как во двор верхом на рыжей маленькой лошадке в сопровождении конных жандармов на огромных лошадях въехал какой-то важный полицейский чин.

— Это и есть Ланин, — прошептал Миша, толкнув Алешу в бок.

Черноглазый, смазливенький, с черными подстриженными усиками — ничто в его внешности не говорило о кровожадности и зверстве этого достойного помощника Мартынова.

— Что еще тут за р-р-ракалия в часы, когда россиянам подобает молиться о ниспослании победы, позволяет себе х-х-хамские пляски?!

Балалайка уже смолкла, пляска прекратилась. Двор затих. Но то серьезное внимание, с которым люди смотрели на пляску, постепенно обращалось сейчас на полицейского чина — похоже, что его внимательно и все более хмуро разглядывали…

— П-одать сюда балалайку!

Никто из унтер-офицеров, находившихся во дворе, до этого не подозревал, что в пении и пляске рекрутов заключалось что-либо недопустимое, но, исполняя приказ полицмейстера, какой-то унтер выхватил балалайку из рук балалаечника и протянул ее полицмейстеру. Тот, в белой перчатке, словно гипсовой рукой, ухватил ее за гриф. «Как за горло схватил», — подумал Ханыков.

— Эта балалайка, ваше высокоблагородие, лично мне принадлежит, на мои деньги куплена, — вдруг послышался серьезный, предостерегающий голос.

Сказал это не балалаечник, а сосед его, худощавый, крепкого сложения человек, которого тоже вместе с Алешей и Мишей сегодня утром препровождали под конвоем, с ним же шла до самой казармы привлекательная, раскрасневшаяся от слез женщина и несла ребенка.

— А-а-а, господин Жердин? — обрадовался Ланин. — Значит, эта балалайка — ваше, так сказать, движимое имущество? Взяли с собой, дабы услаждать себя после сражений мечтами о прекраснейшей супруге?

— Вы бы поостереглись, ваше высокоблагородие, насчет этого шутки шутить, — громко сказал Жердин.

— Что-о-о?! — вдруг завизжал Ланин, замахиваясь балалайкой и направив лошадь на Жердина. — Забастовщики, социалисты, бунтовщики принципиальные… — он грязно обругался. — Замашечки бунтовские отбросить придется. Скажите царю-батюшке спасибо, что он всемилостивейше сподобил вас на служение родине. А насчет ваших жен не извольте беспокоиться… — громко кричал он, наезжая на Жердина, который с угрюмым и ненавидящим лицом, опустив глаза, пятился в глубь толпы.

— Погляди-ка, — сказал Алеша, хватая Мишу за руку и указывая на Гуреева, — он убьет его.

— Вижу, молчи… так ему и надо, ответил Миша.

Только Мише да Алеше сверху, с галереи, видно было, как Сеня Гуреев, мгновенно выскользнув из толпы, выбрал из кучи булыжников, привезенных, очевидно, для мощения двора, один поувесистей.

Конская морда все ближе надвигалась на Жердина, над головой его была угрожающе занесена балалайка.

И в тот момент, когда балалайка опустилась на голову Жердина, увесистый булыжник, брошенный Гуреевым, ударил Ланина в висок. Лошадь взвилась на дыбы. Ланин стал валиться с седла… Раздалось многоголосое и грозное: «Бей фараонов!» Жандармы, сопровождавшие Ланина, выхватили шашки из ножен. Металлический скрежет и взвизг, зловещее сверкание — и жандармы с шашками наголо поскакали на новобранцев. Те с криками и ругательствами кинулись к казармам; они вбегали в двери, вскакивали в открытые окна… Двор мгновенно опустел. Только рыжий конь Ланина дико ржал, бегая по двору, да возле неподвижно распростертой фигуры с залитым кровью лицом и ослепительно блещущими на солнце лаковыми сапожками возились люди в белых халатах.