Записки провинциала
Шрифт:
Через полчаса в конце главной улицы появилась сухопарая фигура Эйдельмана.
– Я извиняюсь, – сказал он, вежливо расталкивая толпу, – пропустите меня!
Через минуту он уже стоял у окошечка Чебыкина и сухо говорил:
– Да… одну копейку… имею вынуть.
И вынул. И, вынув, ушел.
– Чудак! – весело подумал Чебыкин, с легким сердцем принимаясь за ресконтро.
Толпа не расходилась.
– Я имею, – говорил ровно через полчаса Эйдельман Чебыкину, – вынуть…
– Копейку? – устало спросил контролер.
И Эйдельман ледяным голосом подтвердил, что да, он имеет вынуть одну копейку.
К вечеру сумма, которую успел вынуть Эйдельман, равнялась тридцати шести копейкам.
Измученный Чебыкин недоумевал. Толпа не расходилась.
Погиб Чебыкин ровно в 4 часа следующего дня, когда после шестидесяти четырех визитов Эйдельмана вклад последнего уменьшился еще на шестьдесят четыре копейки.
Страшный вопль вылетел из вольного города Шепетовки и, докатившись до ближайшего губцентра, замер.
Вопль издал Чебыкин. Он всё понял.
– Вот оно, начинается! – сообразили всё еще закусывающие старички.
На этот раз они ошиблись. Всё уже кончалось.
– Я погиб! – воскликнул Чебыкин, холодея. – Хитрый Эйдельман причинил огромный вред государству и орудием преступления избрал меня!
Чебыкин высчитал, что выдача каждой копейки Эйдельману обходится в три копейки государству.
И железный Чебыкин зарыдал.
Старички ахнули.
А наутро у окошечка снова стоял хладнокровный, долговязый Эйдельман.
– Я имею вынуть одну копе…
Говорят, что Эйдельман беспощадно угнетает Чебыкина и по сию пору. Это очень вредит местной торговле и промышленности, так как бывалые старички вместо того, чтобы заниматься продажей контрабанды, коротают дни у окошечка сберкассы.
Кто не верит – может убедиться! Шепетовка находится на Волыни.
Сказочка для очень маленьких детей
Жил да был на свете честный мальчик Ваня, каковой мальчик предавался невинным детским забавам.
Но больше всего на свете любил младенец пущать мыльные пузыри. Не особенно сознательным был отрок Ваня. Вроде как бы грудной.
Однажды пустил сей несовершеннолетний юноша разноцветный мыльный пузырь. И полетел пузырь, подгоняемый сочувствующим ветерком, над землей.
Заметили пузырь злые дяди.
– Эге! – сказал первый дядя.
– Пузырь! – подтвердил второй. – Вот такого-то нам и не хватало. Цапнем-ка мы его.
Закинули оборотистые дяди на пузырь веревочку и сцапали пузырище. Любили дяди цапать. Этим и промышляли.
Тут набежали дядины родственники. Прямо, значит, трест образовался. Потому родственников – тьма. Отменили рукопожатия и стали корзину прилаживать. Это заместо общей канцелярии.
Ссуду получили под воздушное учреждение. Договоры подписали с госпредприятием.
– Душистые, – говорят, – ароматичные облаки поставлять, – говорят, – будем! По себестоимости!
Появились тети, которые по 8-му разряду сетки. Стали дяди авансы брать.
– Мы, – говорят, – сгущенное солнце в баночках, как бы вроде ваксы, поставлять будем. Тоже и запахом торговлю откроем.
Не дяди были – жохи!
А шар все растет. И штаты крепнут. Тут тебе и юстиция, тут тебе и милиция, как еще Чехов говорил, Антуан Павлович.
Представительства завелись. Туманом торгуют. А дядя кассир и здесь не подкачал. Раздобыл парашют и – смылся, утопая в сиянье голубого дня. Обычное дело.
Да и всему делу конец обычный был. Напоролся шарик на злую колючку и лопнул.
И горько заплакал мальчик Ваня.
Муж-общественник
В комнате царил полумрак. Нежно гудел примус, бросая трепетный свет на Марью Васильевну и мужа ее Костю.
– Как быстро летит время, – мечтательно сказала Марья Васильевна, – завтра исполнится четыре года со времени нашей свадьбы, а кажется, поженились мы только вчера.
Костя тяжело вздохнул.
– Помнишь, – продолжала Марья Васильевна, – как мы познакомились? Это было летом 1922 года… Мы сидели на бульваре… Цветущие липы распространяли опьяняющий аромат… Ты подошел ко мне…
– Верно, – подтвердил Костя, – я подошел к тебе ровно в 19 часов 8 минут и 22 секунды…
– Как ты отчетливо помнишь даже такие мелкие подробности!
– Как же, как же! Я тогда был членом лиги «Время»… Хронометражем интересовался… На заседания вовремя приходил… У меня тогда над кроватью портрет Керженцева висел…
– А помнишь, как мы ехали в загс?.. Позволь, позволь… Когда же это было?
– Когда?.. Ах да… Весною 1923 года… Тогда еще эти самые «ножницы» в ходу были. Помню, как вчера…
Марья Васильевна, под наплывом милых сердцу воспоминаний, стыдливо улыбнулась и покраснела.
– А помнишь, – прошептала она, – какой дивный месяц мы провели, совершая путешествие по Волге?.. Ты еще почему-то высчитывал, сколько шагов от нашей каюты до капитанского мостика…
– А как же! Ведь я тогда увлекался НОТом… Брошюрку на эту тему написал… Где всё это теперь?
Марья Васильевна сняла с примуса кофейник и, разливая кофе, снова предалась приятным воспоминаниям:
– А наша первая поездка на дачу?