Западня
Шрифт:
— Как — изменится?
— Да разве его поймешь! Пробурчал что-то…
Савицкий вздохнул.
Тоня сидела у стола, положив руки на колени, этакая примерная первая ученица. Только в серых глазах затаилось беспокойство. Конечно, ее тревожит неизвестность, не может не тревожить.
Узкие, худенькие плечи торчали под гимнастеркой, и вся она, маленькая, какая-то незащищенная, казалась случайно забредшим сюда подростком, которого нужно немедленно отослать к родителям. И Савицкий подумал, что, не будь сейчас войны, Тоня, наверное, не только бы не научилась прыгать с парашютом, работать на радиоаппаратах, подслушивать телефонные разговоры, стрелять из пулемета и автомата, а и мелкокалиберной винтовки не держала бы в руках. И на парашютистов, спускающихся на поле Тушинского аэродрома во время летнего авиационного праздника, глядела бы с детским восхищением. И училась бы в институте, а по вечерам спешила бы на свидание с каким-нибудь студентом. И не было бы в ее жизни никакого Геннадия Егорова.
У Савицкого было свое мнение о репутации веселого и довольно бесшабашного одессита, которую Егоров сам себе создал. Но, во-первых, Егоров родился в Виннице, во-вторых, за его веселостью и кажущейся непосредственностью скрывалась немалая практичность. Конечно, она ему помогала в той сложной жизни, которую приходилось вести, но все же эта черта характера напоминала о себе довольно часто. Егоров умеет заводить знакомства с полезными людьми, такими, например, как кладовщики складов Военторга. Правда, ему нельзя отказать в доброте, он с готовностью делится с товарищами результатами этих знакомств. Однако Савицкий не мог простить Егорову, что тот как-то мало думал о будущем. Когда-то несколько месяцев проучился на курсах товароведов, так их и не закончил, он считал себя специалистом по фруктам, и эта неопределенная специальность, казалось, полностью его устраивала.
«Кто-кто, а я доживу до коммунизма! — шутил он. — Круглый год ем виноград. Два килограмма в день!.. Приглашаю вас всех на свое столетие…»
Несерьезно все это для человека двадцати семи лет! И как только этот рыжеватый парень мог затуманить Тоне мозги?
— А если, Тонечка, мы действительно несколько изменим наш план? — осторожно начал Савицкий. — Дело в том, что тут внезапно возникли новые обстоятельства…
Он поднял взгляд. «Какое все-таки у нее взрослое лицо! — подумал он. — Совсем как у много пережившей женщины».
Но это мгновение прошло, что-то в выражении глаз Тони смягчилось, и опять перед ним сидела девушка, с которой Савицкому казалось странным и неловким вести сложный разговор.
— Если нужно, меняйте, — проговорила Тоня.
Ее покорно сложенные на коленях руки, и внимательный взгляд серых глаз, в которых читались доверие и готовность сделать все, что ей прикажут, и юная непосредственность в выражении чувств — все это трогало и успокаивало Савицкого. Что ж, может, Корнев и прав? Общение с Петреску станет для девушки суровым экзаменом, который покажет, на что она способна.
— Вот что, Тонечка, — сказал он уже почти весело, — ты когда-нибудь в драмкружке играла?
— Играла! — улыбнулась Тоня и сейчас, когда она вдруг непосредственно, по-детски улыбнулась, стала совсем похожей на пятнадцатилетнюю девчонку.
— Зайчиков, наверно?
— И зайчиков! И Красную Шапочку!.. И даже однажды Бармалея!.. — И весело засмеялась, воспоминания недавнего детства были живы в ее памяти.
— Ну вот, теперь твое актерское дарование может пригодиться, — сказал Савицкий.
Он долго молчал, не зная, как приступить к главному. Весь его жизненный опыт вдруг оказался недостаточным для того, чтобы сказать то, что ему было нужно, и при этом не уронить достоинства — ни своего, ни Тониного.
— Понимаешь, Тонечка… — Савицкий запнулся, подыскивая слова. — Тут такое дело… Взяли мы одного румына… Майора… Довольно видный… Лет эдак тридцати… Ранен, правда, не очень серьезно… Стукнулся головой, когда машина опрокинулась… Так вот, понимаешь, какое дело…
В дверях появился Корнев со своей потертой папкой — он всегда ходил с нею на доклад к начальству.
На этот раз Савицкий явно обрадовался появлению подполковника — вдвоем они более толково объяснят Тоне ее задачу.
— Заходи, садись, Корнев, — пригласил он, облегченно вздыхая. — Мы вот здесь с Тонечкой по душам беседуем,
— А чего тут особенно беседовать? — проговорил Корнев, подсаживаясь к столу и прилаживая с краю свою папку. — Дело-то ясное. Начинать надо, вот и все…
Он врезался в разговор, как ледокол в толщу льда, и действительно в комнате словно похолодало. Тоня зябко повела плечами и напряженным взглядом смотрела на Корнева.
— Перед тобой ставится боевая задача. Понятно? — начал он.
— Понятно, — прошептала Тоня и, словно ища защиты, взглянула на Савицкого, который смущенно приглаживал волосы.
— Нам нужно, чтобы Петреску тебе поверил, ясно?
— Ясно…
Теперь ее внимание целиком переключилось на Корнева.
— Но войти к нему в доверие — это лишь первый этап, — продолжал Корнев. — Потом наступит второй. О нем мы тебе скажем позднее.
— А зачем? — вдруг спросила Тоня. — Зачем мне добиваться доверия этого румына?
Корнев и Савицкий переглянулись.
— Вот и этого пока тебе знать не надо, — сказал Савицкий. — Потерпи. Сейчас главное — чтобы Петреску увидел в тебе своего ангела-спасителя.
— Понятно? — снова спросил Корнев.
— Нет, — простодушно ответила Тоня и тут же добавила: — Не все понятно. Но это неважно. Я постараюсь. Когда прикажете идти к румыну?
— Сейчас. Дьяченко тебя ждет! — сказал Савицкий и проводил Тоню глазами до самых дверей.
Тоня вышла, даже не оглянувшись.
Глава пятая
— Вот пойду сейчас к Савицкому и рубану напрямик все, что думаю по этому поводу!
— Не смеешь, Геня! Ты не должен!
— Нет, это он не должен! Не хочу, чтобы ты шла к этому типу! Понимаешь, не хочу!
— Генечка, но это же надо! Это же задание. Неужели ты не понимаешь? Я ведь не сама напросилась!
Они стояли внутри старой, заброшенной риги, давно не слышавшей голосов людей, скрытые от посторонних глаз скрипучей щелястой дверью. Пахло прелой соломой. Почерневшие кривые жерди подпирали стены. И все это еще больше усиливало тоску, душевную тревогу, ощущение какой-то безысходности. Но заброшенная рига была единственным местом на земле, где они могли поговорить, не чувствуя на себе посторонних взглядов.