Западня
Шрифт:
— Сообщай, Карасев, — сказал врач и заскрипел пером. — Постой! — окликнул он солдата, и Леон услышал, как стук сапог вдруг затих. — Это какой же твой «язык» по счету?
— Седьмой, товарищ капитан!
— Орден полагается?
— Да за майора могут и навесить, а за тех только медали давали… Лейтенант Дьяченко, сами знаете, лишнего не даст. Еще и твое отнимет…
Врач усмехнулся и промолчал. Снова, удаляясь, застучали кованые сапоги, и все стихло.
Гулко пульсировала в висках кровь. Леон даже не предполагал раньше, что голова может так гудеть. Наконец, чтобы умерить его страдания, вмешался сам бог.
Врач встал и вышел из землянки.
— Стереги пленного. Сейчас вернусь, — сказал он кому-то, и стало совсем тихо.
Леон чутко прислушался. Часовой, очевидно, находился у входа, и его не было слышно. Приоткрыв глаза, румын оглядел землянку. Врытый в землю грубо сколоченный стол, медицинская сумка на гвозде, полотенце со следами крови брошено в угол, в другом углу — пара стоптанных сапог и начатая буханка хлеба на газете. Немудреный военный быт.
И вдруг он заплакал — от боли, от одиночества и бессилия. Он не сомневался, что его расстреляют, что, как только допросят и он станет не нужен, его тут же уничтожат. Перевязка, пульс, покой — все эти «заботы» призваны были лишь вернуть сознание, чтобы не сорвался допрос…
Им овладело ожесточенное, мстительное чувство. «Нет, вы не получите меня живым! А ты, солдат, не получишь за меня орден!» Он рванулся с нар. Острая боль пронзила голову. Леон покачнулся и прислонился к стене. До стола было не больше трех шагов, но ему показалось, что он идет вечность. Глаза застилал темный туман. Он боялся только одного — вновь впасть в беспамятство.
Звякнули пузырьки. Неверным движением он опрокинул какой-то флакон, разлетевшийся вдребезги у его ног. Остро запахло эфиром.
Леон вздрогнул — звон стекла мог привлечь внимание часового. И чтобы успеть, во что бы то ни стало успеть, он схватил два первых попавшихся в руки пузырька с какой-то жидкостью и, выдернув из одного пробку, опрокинул его содержимое в рот. Нестерпимым жаром обожгло грудь. Леон повалился ничком на стол.
Очнулся он снова на нарах, и первое, что услышал, был веселый смех.
— Черт подери! — узнал он голос врача. — Этот румын выпил у нас недельный запас спирта!
А другой голос, басовитый, с хрипотцой, сказал:
— Вряд ли. Глотнул, наверно, а остальное вылилось… Жаль! Смотри, как будто пошевелился…
Действительно, Леон невольно вытянул левую, затекшую руку.
— Сейчас придет в себя.
По тому, как эти двое спокойно сидели на своих скамейках, ведя неторопливый разговор, Леон понял, что отравиться ему не удалось. Но теперь уже его без присмотра не оставят. Они будут дежурить около него час, два, сутки, недели — сколько угодно! Ах, если бы можно было бесконечно лежать вот так, с закрытыми глазами, и в какой-то миг умереть! Его стал душить раздирающий грудь, мучительный кашель.
В ту же минуту над ним склонился коренастый человек, лысоватый, с острым прищуром глаз.
— Как дела, майор? — по-румынски спросил он. — Вам туговато пришлось, не правда ли?
Леон подавил приступ кашля, помолчал, рассматривая лицо русского офицера.
— Да, — слабо улыбнулся он, — мне изрядно досталось!
— Вы знаете, что находитесь в плену?
Леон только вздохнул.
Офицер взял со стола дымящуюся кружку, протянул ему:
— Выпейте-ка горячего чаю. Конечно, это не спирт, — он коротко усмехнулся, — но тоже помогает!
Чай был приторно сладкий, и от него пахло веником. Жестяная кружка обжигала губы, но Леон жадно глотал. Врач сидел, опершись о стол локтями, молча смотрел, как пленный пьет, и временами переглядывался с коренастым офицером, раскладывавшим на другой стороне стола листки бумаги, карандаши и какие-то документы.
«Будут допрашивать!» — понял Леон и невольно взглянул на плотно прикрытую дверь. Ему послышались шаги. Это, вероятно, солдаты, которые станут его избивать, едва он откажется от показаний. Но за дверями было тихо, если не считать доносящихся звуков отдаленной стрельбы. А в том, с какой тщательностью офицер занимался своими бумагами, было нечто успокаивающее.
Допрос действительно начался. Леон отвечал по возможности коротко, односложно, а сам вглядывался в лицо офицера, ведущего допрос. Однако на этом сухом, замкнутом лице он ничего не мог прочесть. Оно не выражало ни ненависти, ни участия, ни даже просто интереса… И в коротких репликах, которыми изредка обменивались офицеры, не таилось угрозы.
Леон, конечно, ничем не выдал того, что понимает по-русски, но ему казалось, что допрашивают его лишь для порядка, на самом же деле им обоим скучно и они хотели бы скорее покончить с формальностями.
— Меня расстреляют? — вдруг спросил он и почувствовал облегчение от собственной решимости. Ему нужна была ясность, вот и все!
Офицер перестал писать, поднял голову и удивленно пошевелил бровями.
— Хотите определенности? — спросил он.
— Да! Только не говорите, пожалуйста, банальных фраз о том, что все, мол, зависит от степени моей искренности. В это я не поверю.
— А между тем это близко к истине.
— Ну, а если я откажусь с вами разговаривать?.. — Где-то в глубине души Леону хотелось, чтобы офицер его пристрелил, — так мучительно болела голова.
В конце концов, какая разница — часом раньше, часом позже; спокойствие обманчиво: они ведут себя так мирно потому, что он говорит. А что этот круглолицый, со свирепыми глазками станет делать, когда Леон откажется давать показания? Ну, бей, бей!.. Бей же! Сквозь жаркую пелену откуда-то издалека донесся голос:
— Майор, а вы можете не закатывать истерик?..
Придя в себя, Леон долго молчал, ощущая горькую сухость во рту. Но офицер ничем не выдавал своего раздражения. Он сидел за столом и перочинным ножиком сосредоточенно оттачивал карандаши.