Закодированный
Шрифт:
Татьяна попробовала пристроить его к прежней работе в теплице. Но Гоша забыл все, чему научился, к цветам не проявил никакого интереса, на просьбу же Татьяны перенести ящики с рассадой, сказал:
– Доктор велел ориентироваться на то, что чувствуешь. Что привлекает, а что вызывает отвращение. Ящики таскать, сразу скажу, у меня вызывает отвращение полное.
– Да? А что привлекает? Жрать задаром? Я тебя все это время кормила, между прочим!
– А я не просил!… Слушай, не кричи, – сбавил Гоша. – Такая интересная женщина, а такая какая-то не мягкая. Ты пойми, я же хочу узнать, кто я. Но надо быть осторожным. Ты говоришь – ящики. А я, может, музыкант? Пианист или скрипач. Покалечу пальцы – и нет профессии! Понимаешь?
– Музыкант? Ладно.
Татьяна сходила в дом за гитарой, на которой в молодости немного играл Валерий, а потом и она сама потренькивала на досуге.
– На! Пробуй!
Гоша зажал пятерней лады, щипнул струны.
– Нет. Если и играю – не мой инструмент.
– Вижу я, какой у тебя инструмент!
– Какой? – хихикнул Гоша, бог весть что предположив.
– Язык!
– Татьяна, я понимаю твои эмоции, конечно, – обиделся Гоша. – Но если ты так, то я ведь могу и уйти!
– А тебя кто держит? Ты мне нужен, думаешь? Сокровище! Черт тебя знает, кто ты такой – работа у тебя отвращение вызывает, а покурить и пива выпить – с удовольствием! Наводит на мысли!
– Какие это мысли? А работу мы только физическую пробовали. Может, я… – Гоша помешкал, перебирая, – физик-атомщик, например? Или бизнес-менеджер! Или математик? Или вообще учитель в школе!
– Это вряд ли, – усомнилась Татьяна.
Но решили проверить: пошли в дом, и Гоша полистал учебники Толика и Кости.
– Понимаешь что-нибудь? – наблюдала Татьяна.
– А что тут не понять? Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, – наизусть сказал Гоша.
– Это и я помню. А посложней что-нибудь? Только без подглядки.
– Ну… Битву при Калке помню. Правда, не помню, кто с кем и кто победил. Бородинское сражение – уже лучше, наши победили, хоть и отошли. Помню еще – хордовые.
– Это что?
– Что-то из биологии. Черви, что ли. Нет, много помню, – обнадежился Гоша. – Так дело пойдет!
Однако учебники отложил, умственной информацией явно не увлекся.
Ходил по двору, глядя вокруг, словно ждал; что-то ему намекнет и подскажет. Но мир этот был ему чужд и молчал.
А Эмма Петровна, возвращаясь из магазина, проходя мимо Одутловатова и Кумилкина, бесцельно сидевших на лавке возле кривой калитки своего двора, поздоровалась и сказала как бы между прочим:
– Татьяна с сожителем недоразумения выясняют.
– Это какие? – спросил Кумилкин.
– Он говорит: не помню ничего. А она говорит: вспомни, может, ты, говорит, академик был. А до этого к ним милиционер приезжал, говорит: нет, он был, говорит, бандит. Вот мне бандита только в соседях не хватало!
Она проследовала дальше, а Кумилкин хлопнул себя по коленкам:
– Что я тебе говорил, Олег Трофимович! А? Нюх у меня на это дело! Я тебе говорю: взял кассу – и залег! И делает вид, что ничего не помнит. Сидел я с одним таким, ему говорят: ты Петров и ты убийца, а он уперся: я не Петров, а Васечкин и людей сроду не убивал, а, наоборот, люблю! И ничего доказать не могли!
– Отпустили!
– Нет, конечно.
– А может, он действительно память потерял? Это бывает.
– В любом случае есть у меня одна мысль, – задумчиво сказал Юрий.
И к вечеру он явился ко двору Татьяны с этой одной мыслью. Не заходя, подозвал бесцельно слоняющегося Гошу.
– Привет!
– Привет, – подошел Гоша. – Я тебя тоже знал?
– Совсем память переклинило? – сочувственно спросил Кумилкин.
– Совсем…
– Хочешь, помогу?
– А как?
– Загляни ко мне в гости. Конечно, лучше бы с бутылкой.
– Где я тебе ее возьму?
– Что, Татьяна ограничивает?
– Более чем.
– Несправедливо, – покачал головой Юрий. – Если ты заводишь себе мужика, то поступай с ним по-человечески! Или уж не заводи, правильно?
– Да я уйду, наверно. Только – куда?
– Не пропадешь. Раньше у тебя вид был, извини, совсем придурковатый, а сейчас на человека похож, сразу видно. Ты, может, серьезными делами занимался?
– Я тоже так чувствую. Но не помню.
– Совсем ничего?
– Так… В общих чертах.
– Да… – с философской интонацией сказал Кумилкин. – Какая ни была поганая жизнь, а забыть ее как-то жалко… Будто ее и не было, получается. Будто и не жил!
– То-то и оно.
Оба помолчали. Гоша думал о чем-то смутном, а Кумилкин вспоминал свою поганую, как он сам выразился, жизнь.
Ему не повезло, по молодости он влип в историю: в привокзальной пивной возникла драка, одному проломили бутылкой голову. Прибывшая милиция никого не застала, кроме лежавшего на полу потерпевшего и пьяного до бесчувствия Юрия. Его и взяли, его и судили, ему и впаяли срок. Правда, молодая жена Юрия, самоотверженная женщина, решила так дела не оставлять – наняла адвоката, добилась нового расследования. В ходе его отыскались свидетели, да и сам потерпевший, между прочим, остался жив и хоть смутно, но помнил, что бил его кто-то маленький, лысый и усатый, а Кумилкин роста был приличного, волосы имел густые, а усов при этом никогда не носил. Шло дело к тому, что будет пересуд и Юрия отпустят. Но не успели: ему уже впаяли в тюрьме новый срок.
Почему и за что? Объяснение простое: тюремное начальство, изучив сопроводительные документы, сразу поняло, что Кумилкин не виноват. А оно знало: человек, сидящий безвинно, обиженный, склонен к беспорядкам и вообще социально опасен. Поэтому, чтобы заключенный отбывал срок послушно, с осознанием его заслуженности, начальство быстро оформило Кумилкину добавочный год за злостное и умышленное нарушение режима, заключавшееся в укрытии под подушкой заточки. Дал Юрию заточку один кореш, выходивший на волю, дал на память, не знал же Кумилкин, что сразу же после исчезновения кореша в бараке будет шмон по шконкам. Зато винить некого: не надо было брать в подарок холодное оружие!