Чтение онлайн

— Есть жизнь на других планетах! Есть, есть!

Все смутились. А я готов был откусить себе язык.

И дернул же меня черт встревать со своим мнением!

Первым нарушил молчание Шишкин.

— А где доказательства? — сказал он почти с вызовом.

Я бросил мимоходом, что доказательства тоже есть, вы, мол, скоро о них узнаете, и зашагал под навес, где стояли машины-самокаты.

К счастью, под навесом в это время никого не было.

Я облюбовал машину понадежнее и вытолкнул ее на площадку, довольно ровную и гладкую. Оставалось сесть за руль нажать на педали и — кати, куда вздумается.

И тут я опять дал маху. Водить подобные самокаты у меня не было сноровки, я жиманул до отказа и… чуть не вылетел из седла, то есть из-за руля. Мой «Запорожец», как я шутя назвал самокат, дал такого козла, только держись. А так как двор РТМ был невелик, то мне и пришлось довольно туго. Я носился, выделывая немыслимые кренделя.

Позже мальцы-огольцы объяснили, что сперва здесь пользуются ручными педалями. Вперед — назад, вперед — назад,- и «Запорожец» трогается с места.

Начальная скорость при таком способе движения не превышает десяти пятнадцати километров в час.

Лишь выехав на дорогу, водитель начинает нажимать и на ножные педали. Скорость при этом развивается до шестидесяти километров в час.

Я же нажал сразу на ножные… Настоящий конфуз!

Шишкин прервал политинформацию. Все высыпали во двор и стали произносить всякие членораздельные и нечленораздельные восклицания: «Эх-ма! Ну и ну! Ха-ха-ха!» Сосед и друг Семен и тот пришел в восторг. Сбив берет на затылок, он сказал:

— Нет, вы только посмотрите…

Помолчав немного, он добавил:

— Виртуоз!

И — еще минуту спустя, тем же тоном:

— Георгий Валентиныч, да его хоть сейчас в цирк! Он любого Олега Попова за пояс заткнет.

Все одобрительно зашумели. И никому не пришло в голову, что я могу своротить себе скулы, переломать ребра, ноги и руки, словом изрядно покалечиться. Очевидно, подобные случаи здесь весьма, весьма редки.

Первое время я катил, что называется, с ветерком.

Потом сбавил скорость и поехал медленнее. Иногда я сворачивал на обочину и выходил из машины. Не для того, чтобы отдохнуть, нет,- хотелось поглубже вникнуть в природу этой планеты.

Надо сказать, природа здесь та еще: луга, поля…

И какие луга, какие поля! Траву давно скосили и сено вывезли, и на лугах паслись черно-белые коровы. В одном месте среди коров я увидел лосиху. Она паслась как ни в чем не бывало.

— Эй, Максим! — крикнул я, сложив руки трубкой.

Максимом зовут нашего, земного пастуха. Я думал, и здесь пастух тоже Максим, как председатель — Иван Павлыч, а инженер — Георгий Валентиныч. Но нет, коровы здесь обходятся без пастуха. То есть пастух-то есть, но это радиопастух. Стоит какой-нибудь буренке переступить запретную черту, как из репродуктора, установленного в кустах, раздается зычный голос: — Куда ты, скаженная! А ну назад!

Дальше, возле озера Лебяжьего, паслись овцы.

Огромное стадо — голов восемьсот — девятьсот. На овец радио не действовало, поэтому охраняли их два пастуха, оба верхом на гнедых жеребчиках. Выйдя из машины, я приблизился к одному из них и… застыл от изумления. Это был Максим, самый настоящий Максим, только одет и обут он был по-здешнему.

Подъехав, он спрыгнул с лошади и, нарушая установленные здесь правила, протянул руку:

— Привет!

— Здорово, брат! — сказал я, не решаясь назвать пастуха Максимом.

Вообще-то я мало знал Максима (нашего, земного, разумеется) и рад был этому. Погожу минуту-другую и покачу дальше, подумал я. Но не тут-то было! Здешний Максим оказался человеком удивительно словоохотливым. Он стоял, держа под уздцы гнедого жеребчика, и говорил, говорил, говорил… Говорил не для того, чтобы что-то сказать, а для того, чтобы выговориться, освободить себя от скопившихся в часы одиночества слов.

— Птицы в стаи собираются, скоро на юг… А капитан летает… Вот так ходишь-бродишь или ездишь верхом, да вдруг и посмотришь в небо, в космическое пространство то есть. А вот и Иван Павлыч, легок на помине!

Я оглянулся, но кругом никого не было видно.

— Максим, здорово! Как там, порядок? — вдруг послышался голос Ивана Павлыча.

Я опять оглянулся и опять никого не увидел. Можно было подумать, что это наваждение, чертовщина какая-то, если бы рядом не было вполне живого, так сказать, натурального Максима. Вынув из нагрудного кармашка плоский, величиной со спичечный коробок передатчик, пастух дунул или плюнул на него, я не разобрал хорошенько, и тем же тоном сказал: — Порядок, Иван Павлыч!

— Волки больше не показывались? — опять послышался голос Ивана Павлыча.

— Не показывались, Иван Павлыч. Я их так шуганул, что они теперь и внукам своим закажут! — Максим опять подмигнул, как бы говоря: «Вот как мы с начальством!» — и заговорил о коровах, овцах, вообще об обстановке на пастбище.

Мне задерживаться больше не было смысла. Я помахал рукой и покатил дальше. «И на этой планете волки»,- подумал я. Вообще-то этого надо было ожидать. Если есть овцы, должны быть и волки, как же иначе. И все же мне стало грустно. Очень грустно. Вот ведь совсем другая планета, и жизнь на ней достигла, кажется, высшей гармонии, а, поди ж ты, и здесь волки.

Но грусть-тоска владела мною недолго. Березовые рощи (их здесь зовут колками) вдруг расступились, и передо мною открылось обширное пространство, именуемое степью. Если луга и леса были еще зеленые, то степь вся подернулась чистым золотом. Солнце поднялось высоко, и это золото, волнуемое ветром, казалось, плещется словно в чаше.

Я вылез из машины. Чистое золото оказалось пшеницей, вернее, пшеница чистым золотом. Пройдя к меже, я наклонился и сорвал колосок. Он был длиной с четверть и толщиной с мой большой палец. Памятуя о том, что я должен не только наблюдать, но и изучать, и основательно изучать, я вынул из кармана носовой платок, расстелил его на земле и, растерев колос, пересчитал зерна. Их оказалось пятьсот сорок семь.