Чтение онлайн

— Как же они могли, — в который раз начинал бормотать он, — они ведь такие же, как и мы казаки!

— Такие, да видно не такие, — так же в очередной раз говорил я, заматывая ему голову порванной на полосы нижней рубахой, — Говорил я вам, нельзя к ним ехать, не послушались…

Хотя я считал себя полностью правым, но чувство вины не проходило. Так бывает всегда, когда нарушается артельный принцип. Как я не уговаривал запорожцев не ехать прямо без разведки в ватагу, сотню, курень, даже не знаю, как правильно назвать банду, которую мы догнали сегодня по утру, они так свято верили в казацкую честь и братство, что слушать меня не стали. Я, чтобы не стать агнцем на заклании, следовать с ними отказался и наблюдал за всеми событиями со стороны.

Мои запорожцы открыто подъехали к казакам, гнавшим гурьбу крестьян, долго о чем-то с ними спорили, потом те и другие вытащили сабли, и началась рубка. Броситься им на помощь меня удержали не трусость или чувство самосохранение, хотя и это имело место, а простой расчет. Бандитов было больше сотни, и порубить пятерых или шестерых для них не имело никакого значения.

Потом я увидел, как из галдящей, сверкающей клинками толпы, выскочила лошадь, с лежащем на шее всадником, узнал в нем нашего кашевара и пока за ним не организовали погоню, перехватил и ускакал.

Скорее всего, кто-то из казаков увидел, что у их «неблаговидного» поступка есть свидетель и теперь они группами по десять человек прочесывали окрестные леса, пока счастливо для нас, обходя чахлую рощицу, в которой мы со Степаном прятались.

— Но ведь они казаки! — опять завел свое парень, но я на него прикрикнул, велел, что бы он лежал и не вертелся. После чего приступил к своим шаманским упражнениям.

Скоро у меня, как обычно бывает, занемели мышцы, и навалилась усталость. Кашевар же успокоился и, кажется, задремал. Лошади со связанными ногами лежали в самой середине рощицы. Что бы они нас не выдали, пришлось воспользоваться походным опытом убитого Селима. Я передохнул несколько минут, позвал Полкана, и пошел проверить диспозицию. Наша рощица из пары десятков молодых берез, находилась почти в центре большой пустоши, с трех сторон окруженной лесами. Возле дальнего леса несколько всадников о чем-то совещались, съехавшись тесной группой. Расстояние до них было приличное, около километра и рассмотреть детали я не смог. Других казачьих разъездов видно не было, они, скорее всего, искали нас в лесу.

До заката было около часа и можно было надеяться, что за это время на нас не наткнутся.

— Вот так-то, друг Полкан, — сказал я собаке, — выходит, зря ты нашел этих казаков, накликал гибель на хороших людей!

Пес будто понял, заскулил, виновато поджал хвост, лег рядом со мной и потребовал ласки. Пришлось гладить ему залепленную репьями голову. Его вины в гибели запорожцев не было. Я вытянулся на траве, покусывал травинку, и думал, что делать дальше. Казаков оказалось слишком много, чтобы можно было рассчитывать победить их силой. Нужна была какая-нибудь военная хитрость, но ничего толкового пока на ум не шло. Слишком внезапно случилась трагедия, и у меня еще не прошла растерянность.

— Ну, что там видно? — спросил сзади голос кашевара.

Я удивился, что он так быстро оправился. Рана его была не опасна для жизни, но болезненная и он потерял много крови. Я обернулся. Степан, с перевязанной пропитанными кровью тряпками головой и надетой поверх бинтов папахой, лежал в полушаге от меня, и тоже рассматривал пустошь.

— Как ты? — поинтересовался я.

— А… — пренебрежительно сказа он, демонстрируя стоическое отношение к собственному здоровью, — как-нибудь выдюжу.

— Что там у вас случилось? — спросил я, имея в виду их стычку с бандитами. До сих пор поговорить нам не удавалось, было не до того.

— Подъехали мы, значит, они нас окружили, Загоруйка и говорит…

— Загоруйка это ваш старший, тот, что был в бабьем летнике? — уточнил я.

— Ага, — кивнул Степан, — Загоруйка и спрашивает, кто, мол, у вас тут за атамана.

Выехал один, оказался из наших из Сечи, он еще до меня там был, потом сбежал, на краже попался. Загоруйка то его знает, он в сечи давно. Ну, вот, Загоруйка как этого атамана увидел, так сразу и помрачнел. У нас в Сечи, если за кражу, да еще у своих, одно — смерть. Такое никак невозможно! Он, значит, и говорит Панасу, ты говорит, Панас, как такое мог совершить…

Я понял, что дослушать эту историю до конца мне все равно не удастся, и перешел к вопросам:

— Сколько их там человек?

— Чего? — с трудом вернулся ко мне из недавнего прошлого Степан. — Человек, говоришь? Казаков что ли?

— Казаков.

— Так кто же их считал.

— Ну, сотня, две?

Степан задумался, лежал, шевеля губами, будто пересчитывал одного за другим всех противников. Потом покачал головой:

— Много, думаю, будет. Может, вся сотня, а то и две. Кто их разберет. Я в счете не очень силен. Саблей, это да, помахать могу, а считать не приучен.

— Ладно. А крестьяне где были?

— Крестьяне? Мужики что ли?

— Да, мужики, — подтвердил я.

— Там, невдалеке стояли, — он задумался и вернулся к тому, что волновало. — Если атаман вор, то какие они будут казаки? Может, они про Панаса и не знали, что он с Сечи сбежал?…

— Мужиков там сколько? Ты, Степа, не отвлекайся, вспоминай.

— Много мужиков и баб много. Так вот Загоруйка Панасу и говорит…

Я понял, что все равно, пока он не расскажет все подробности недавно пережитых событий, ничего токового сказать не сможет. Потому больше не перебивал, но и не слушал, просто лежал и наблюдал, как садится солнце. Дни делались все короче…

— Тогда Загоруйка, — говорил между тем кашевар, — как выхватит саблю и вскричит…

Пока никаких положительных сдвигов для возвращении из прошлого у меня не было. Правда, среди убитых крестьян, моего знакомого Гривова не оказалось. Казаки порубили стариков и ослабевших детей, которых все равно было не довезти до невольничьего рынка.

— Тут он как махнет саблей, так Панаса надвое от плеча до пояса. Я сам двоих порубить успел, а тут меня как сзади… Ну, дальше ты и сам знаешь…

Из всего длинного рассказа удалось выяснить только то, что атаман убит и теперь у казаков, скорее всего, междувластие. Если даже они успели выбрать нового предводителя, то булаву он держит пока не крепко и беспрекословным авторитетом не пользуется.

— Понятно. Тогда ночью попробуем на них напасть. Ты как, сможешь держаться в седле?

— А ты надо мной еще руками поводишь? Очень после этого в голове проясняется.

— Повожу, — пообещал я, — а пока отдыхать. Поедем в середине ночи, когда они заснут.