Юрка
Шрифт:
– Турка лает да вокруг меня прыгает и все к лозе тащит. Глядь, ан ты там, скрючившись в три погибели…
Через день Юрка уже совершенно оправился. Было яркое солнечное утро, бодрое и свежее, когда он поднялся с постели. Золотистые змейки бежали по морскому простору и точно купались в холодной лазури, ясные и веселые, словно младенцы…
Неподалеку от избы одинокая старая ива склонялась к воде и, перегнувшись вся корявым стволом, касалась ветками тонких струек. На ветках повисли местами длинные серьги из желтых листьев, будто кто-то нарочно украсил ими зелень дерева. Изредка отрывался листок и, покружившись беспомощно в воздухе, падал на траву, уже помятую и перепутанную местами рукой осени…
Над водой кружились чайки… Их нестройные крики беспокойно пронизывали воздух, и казалось, что птицы мечутся из стороны в сторону и спрашивают о чем-то тревожно друг друга… Ведь недаром холоднее становятся волны…
Юрка сидел в большом баркасе, тихо колыхавшемся на зыби, и смотрел вдаль, где виднелись очертания Кронштадта.
Ему вспомнилось, как сравнительно недавно он сидел на камне неподалеку от купальни Ихтиаровых и тоже любовался морем. Тогда тихо и радостно было на душе… Начиналась новая жизнь, и, казалось, счастье улыбалось ему вместе с хрупкой улыбкой летнего утра…
Теперь же было другое. Хотя утро и казалось таким же ясным и веселым, но от него веяло холодом, первыми дуновениями осени, и Юрка был один, как и прежде… Одинок и свободен… Если и была разница, то она заключалась в том, что теперь прибавилась лишняя боль на душе и сумрачнее стал взгляд карих глаз.
Жалко было той жизни, и притом чуть ли не до слез становилось обидно при мысли об оскорблении, которое нанесли ему. Но, впрочем, Юрка по природе был мягок и не питал злобы ни к Ихтиарову, ни к кому-либо другому, за исключением Фёклы, в которой сердцем чувствовал виновницу всего происшедшего…
Нужно было решить вопрос, куда направиться теперь. Юрка чувствовал себя вполне здоровым, и только легкая слабость в членах напоминала о болезни, что точно ураган пролетела над ним. Но она была не так уж велика, чтобы служить препятствием, и Юрка вполне надеялся на свои силы.
Решить вопрос оказалось нелегко. Тогда, сгоряча, он думал снова отправиться в порт, но теперь это казалось невозможным. В порту ведь нетрудно столкнуться с Василием, а кто знает, что может выйти благодаря этой встрече.
Жить на Бабьей речке? Но зима не за горами, а Юрка хорошо знал, что такое морозы… Положение создавалось крайне неприятное…
«Неужели к тетке придется? – вслух размышлял он, и от одной этой мысли стало скверно на душе. Ну уж нет… Только не к ней… Эх, вот если бы “Гекла” не ушла еще… Тогда бы в юнги можно… Дик бы устроил…»
В это время из избы вышел Михей. Старик с тревогой посмотрел по сторонам, но, увидев Юрку в баркасе, успокоился. Рыбак только что встал и, не найдя Юрки в постели, подумал было, что мальчик ушел совсем.
Юрка не заметил, как Михей подошел к баркасу. Он не видел, как рыбак остановился за его спиной и долго смотрел на его понурую фигурку, казавшуюся воплощением печали и озабоченности.
– Что пригорюнился, малый? – влезая наконец в баркас, осведомился старик.
Юрка вздрогнул, но ничего не ответил. Только легкое беспокойство пробежало по его лицу.
– Ну, милый, – усаживаясь рядом на скамью, продолжал рыбак. – Теперь не грешно нам и побалакать… Здоров уж, чай?
Юрка в ответ утвердительно кивнул головой. Он понял, о чем хочет говорить старик, и почему-то почувствовал какое-то тревожное волнение. До сих пор рыбак его ни о чем не расспрашивал и только ухаживал за ним, точно за сыном родным. Ни слова не было сказано пока о прошлом Юрки, и хотя подчас видно было, что старику хочется поговорить, порасспросить о чем-то, но он сдерживался, очевидно, не желая тревожить больного. И Юрка в душе был очень признателен старому рыбаку за это.
– Видишь, малец, – сбиваясь, заговорил Михей, – как это… того… Не грешно бы тебе и сказать мне, откуда ты взялся… А то я толком и не знаю даже, как звать-то тебя… А?
– Да я говорил, что меня зовут Юрка… Георгий… это все равно, – смутился Юрка. Он хотя и ждал расспросов, но все-таки как-то неловко чувствовал себя.
– Юрка-то Юрка, да ведь это не все, – покачал головой рыбак. – А как это ты в болото попал, да ночью еще? – спросил он, пытливо глядя на Юрку. – Вот это ты мне расскажи.
И брови старика сдвинулись и слегка ощетинились, хотя добрые глаза глядели на мальчугана ласково.
Юрка медлил с ответом. Легкая борьба происходила в его душе. Сказать всю правду или смолчать, совсем не отвечать? А то выдумать что-нибудь? Но тут вспомнились отеческие заботы старика, и стало совестно. Краска проступила на щеках.
Рыбак зорко следил за мальчиком. Его волнение не ускользнуло от взгляда Михея, и он еще больше нахмурил брови.
– Беглец какой, что ли? – сурово спросил он. – На бездомника-то не похож что-то…
Юрка совершенно залился румянцем.
– Нет… то есть… да, – путаясь ответил он. Но волнение скоро прошло, и он решил рассказать всю правду.
«Поверит – ладно, а не поверит – не надо», – подумал мальчик, приступая к рассказу.
Михей внимательно слушал. Сперва легкое недоверие сквозило на его старческом лице. Оно стало строгим и холодным, точно вдруг застыли все морщинки на лице, замерзли, сдвинув брови. Глаза смотрели хмуро, подозрительно.
Юрка ничего не утаил и начал с того, как спас Сашу. Он сильно волновался, сбивался, путался, глотал слова, но все это не мешало рассказу дышать искренностью. Старик почуял правду, и понемногу суровое выражение стало сходить с его лица. Распрямились лишние складки, и все оно словно оттаяло наконец, засветившись тихой ласковой грустью.
– И теперь я не могу к ним вернуться! – с жаром закончил Юрка. – Не могу, дедушка. Там они вором меня считают, а я никогда не воровал… Все они там на меня… Все, только один Саша не верит… Он…
Что-то прервало вдруг голос, и Юрка замолк, как бы проглотив что-то острое. Во взгляде его, остановившемся на лице Михея, было так много печального, что сердце старика сжалось.
– Бедный ты, Егорушка, – потрепал он по плечу Юрку, – несладко пришлось тебе… А ты как… того… точно не трогал денег?