Йоха
Шрифт:
А-а-а!
Говорят, женщины в момент настоящей опасности испытывают сильнейший шок. Они просто столбенеют и все. Умирают, как кролики, молча. Я так не умею. И я ору и ору, полузадушено, пока не теряю сознания.
Фу! Какой глупый! Неинтересно, – огромное тело распадается, хватка ослабевает, и в разные стороны, фыркая, отплевываясь, бегут по кустам с треском и топотом сотни маленьких тел, перекликаясь и аукаясь. А меня начинает рвать, прямо под себя, на мокрую траву. Я выворачиваюсь весь, и выбрасываю, и выбрасываю из себя сгустки страха и остатки пищи.
Какой грязный!
Вонючий!
Пакость! Пакость!
Оставьте меня, – прошу я.
Ты сам пришел! Сам пришел! Нашумел, напачкал…
Да кто вы такие?
Ох, ох, ох! Куда пришел, путник? Глупый, грязный человек…
Я дорогу искал…
Тут нет, тут нет вашей дороги! Тут только наши тропинки, наши потаёнки, наше место… Прочь! Прочь! – Голоса сливаются в ночной темноте в один гудящий бас. И он гонит меня, бьет по вискам. О моя бедная голова! Я заболел, это – бред!
Лю-ю-ди! Помогите!
Какая пронзительная тишина! Что это? Я лежу в вязкой жиже, тело окоченело, перед глазами белая пелена. «Это конец!» – думаю я.
Нет, это только начало! – отвечает кто-то в моей голове.
Я лежу застывший, холодный, как лягушка в ноябре. «Вода в ушах, (– (соображаю, – поэтому такой шум». Закоченевшие руки и ноги не слушают меня. Я пытаюсь сесть, подняться, но падаю и падаю, подворачивая суставы. Я плачу совсем по детски, от страха и одиночества. В конце концов, мне удается поднести к глазам руку. Я вижу посиневшую кисть с грязными, обломанными ногтями: «Как у мертвеца». Но именно это наблюдение дает мне понять, что ночь кончилась, а окружающая меня белизна – просто туман. Он уже начинает клубиться, кое-где проступают силуэты кустов. Я вижу фрагментами: болото вокруг, кочки, какие-то ветки… Вот-вот взойдет солнце! Туман редеет, опускается ниже, и я могу видеть лесную опушку, деревья, подлесок, плавно переходящий в зеленый луг: «Забрел в болото, идиот!» Я ворочаюсь в сырой траве, подо мной чавкает ненадежная зыбкая почва, сочится водой. Встаю на четвереньки, потом ползу, то и дело утыкаясь лицом в лезвия осоки. Мне уже все равно, главное – добраться до опушки, там сухо.
Когда я, наконец, израненный, изрезанный, измятый и вымоченный выбираюсь на сухое место, солнце поднялось довольно высоко, но меня бьет озноб. Надо снять мокрую одежду и хоть как-то согреться. Рюкзак я потерял, или утопил, не помню. Где я – не знаю. Но я остался в живых! Негнущиеся пальцы пытаются стянуть куртку и рубаху. Я весь извалялся, теперь уже в сухом песке. Куртку и рубаху снял, но земля еще холодная, я трясусь и пытаюсь свернуться клубком.
– Э! Да никак, опять встретились?! – Я мучительно долго открываю глаза. Неужели! Мой давешний знакомый!
– Дедушка! – шепчу умоляюще. – Дедушка!
Старик наклоняется над моим скрюченным телом, качает головой. Снимает с плеча мешок, достает бутылку, откупоривает, льет себе на ладони остро пахнущую жидкость и начинает тереть мне запястья, руки, плечи, шею, грудь… Я тихонько постанываю, но не сопротивляюсь. Через минуту кожа моя становится красной, она горит. Тогда старик помогает мне подняться, закидывает мою руку себе за шею и ведет прочь от болот.
Солнце печет. Под ногами тропа, как раз для двоих, а на тропе стоит девушка и смотрит из-под руки
– Помоги, – приказывает старик. Она безропотно подходит и берется за меня с другой стороны.
– Дедушка!
– Что?
– А где дорога?
– Под ногами…
– Я шел! Я шел сам! Я уходил от обыденности и суеты, я ушел от соблазнов…
– Ты поругался со всем миром и попал в болото.
– Там кто-то чужой…
– Это ты везде чужой. Стань своим.
– Кому?
– А кому хочешь: лесу, дороге, болоту, женщине…
– Женщине?
– А почему – нет? Каждая любовь – это начало пути. Но, беда в том, что не каждая женщина для тебя – начало любви.
– Для меня?
– Конечно…
– Почему только для меня?
– Потому, что когда ты поумнеешь, если это случится конечно, у тебя не останется сомнений в верности выбора.
– Это как?
– Мир надо принимать таким, каков он есть. Не ты его создал, значит ты в нем – гость!
– А ты?
– И я… И она, – старик кивнул на молчаливо идущую девушку.
– Но я хочу быть хозяином!
– Ха! Создай свой мир! Но поверь, когда ты будешь на это способен, жажда власти давно перестанет интересовать тебя…
– Пришли, – сказала девушка. На холме, среди деревьев прятался бревенчатый дом.
– Заходите, – она распахнула дверь, и изнутри остро пахнуло свежим хлебом, нагретым солнцем деревом и еще чем-то, знакомым с детства…
Меня положили на кровать.
– Его надо в баню, – девушка негромко говорила со стариком, – я затоплю.
– Лучше принеси воды, я сам, – ответил дед.
Она подошла ко мне, поправила подушку и накрыла меховым одеялом. Потом они вышли, а я провалился в сон, часто просыпаясь от страха, что все это я вижу в бреду: нет дома, нет людей, нет солнца, а есть только ночь и болото. Но я слышал, как дед рубил дрова во дворе, как гремели ведра, успокаивался и спал опять.
Вдвоем они затащили меня в жаркую баню, раздели донага, и она не стеснялась. Румянец на ее щеках полыхал скорее от жара, чем от стыда. Они растянули меня на полке и старик, выбрав веник, с оттяжкой отхлестал мое непослушное тело, поддавая квасу на раскаленные камни, чтобы пар был душистым и плотным. Я впадал в забытье, умирал и рождался много раз, пока дед не сказал сам себе:
Хватит!
И вошла она, с чистым белым полотном и обернула меня, и вывела в предбанник, где я долго, с наслаждением пил взвар из трав и меда. Пот окатывал меня, лился даже из глаз. И опять повели меня в баню. Но дед уже не стегал меня, а легонько прошелся по искалеченной коже, окатил водой: горячей, потом холодной, и вконец расслабленного меня вывели на улицу.
– Завтра можешь хоть жениться! – пошутил старик.
– На ней? – спросил я, указав на девушку.
– Ага, если пойдет…
– По болотам за ним бегать, больно надо! – фыркнула она. И мы засмеялись.
Я опять спал, теперь уже без сновидений, а когда проснулся, был вечер, и тихие сумерки блуждали по комнате. Я сел на кровати, белая полотняная рубаха была на мне и шерстяные носки на ногах. Я усмехнулся, вспомнив, как в детстве, когда я болел, мама так же одевала мне носки на ночь. Я встал и пошел искать хозяйку. Они вдвоем с дедом пили чай под старой грушей в саду. На столе дремал самовар, вились ночные бабочки над керосиновой лампой, и мне опять подумалось, что я сплю.