Чтение онлайн

По краям и около лужи-болота-пруда рос в жёлтой жиже камыш не камыш, тростник не тростник… скорее, безшляпочные грибы, типа плесени. Либо и то и другое и третье вместе, но по отлдельности, отличающиеся от дельности. Дельность дельности рознь. И все покрытые слизью от поднимающихся и опускающихся по ним улиток.

Все растения резко различались по цвету. Взгляд привлекали и белые, и голубые, и синие, и зелёные, и розовые, и красные, и красно-коричневые, и чисто коричневые, и грязно коричневые, и чёрные – словом, почти весь спектр красок. Торчали пучки совсем невообразимых оттенков, а также бесцветные, полупрозрачные, полупризрачные и полипризрачные – расходящиеся веером. Росли они отдельными группами, не смешиваясь, не скрещиваясь и не сращиваясь друг с другими. Хотя провести чёткую границу между цветами некоторых пучков я бы не взялся: нечем было.

С другой стороны, пестрота и разноцветность некоторых удивляла: они представляли собой результат гибридизации основных расцветок, но если у корня растения цвета и пятна были чёткие, то ближе к верхушкам сливались в невообразимую мешанину, постепенно переходя друг в друга.

Несколько человек пытались связать соседние растения между собой, но то и дело или рвалась верёвка, или ломались стебли – из чего я и сделал вывод, что они относятся к роду безшляпочных грибов. Словом, у связистов-вязальщиков ничего не получалось, они с ног до головы перемазались цветным соком, тиной и грязью. По-моему, только чёрные грибы стояли уже связанными, наподобие снопов или фасциев для ликторов. Но для чего их связали, оставалось неясным.

Иногда то один, то другой политик отрывался от основного занятия и входил в разноцветные камыши, а, сделав дело, возвращался обратно. Другие наоборот, сначала входили в камыши, а уже затем – в лужу.

– А это что? – решил я дорасспрашивать Гида до конца, а заодно и сострить, проявив эрудицию – или ерундицию? Я уже начинал путаться: – Мыслящий тростник?

– Партии, – снова поморщившись, сказал Гид.

– Парии? – недорасслышав, переспросил Том.

– Партии, – повторил Гид и снова поморщился. Всё окружающее вызывало в нём большое неприятие, отвращение и рвотный рефлекс, старательно сдерживаемый и скрываемый, поэтому он не стал развивать предлагаемую тему разговора ни в какую сторону.

Отходя от лужи, я заметил в одном из маленьких заливчиков – лужа имела неправильную, неправдоподобную, сложную вплоть до ложной форму – небольшую группку людей, сосредоточенно борющихся, сражающихся, выхватывающих друг у друга из рук точную копию большой центральной фиги, или кулака. Тренируются?

Но спрашивать о них Гида я посчитал неудобным.

По берегу лужеболота, будто бы не обращая внимания на расходящиеся зловонные испарения, бродили офени, расхваливая товар:

– Кому затратная экономика нитратная?

– Масса народная – весьма неоднородная.

– А одногородная есть? – мужичок-дачничок тормознул охотно остановившегося офеню.

– Ну, ежели покопаться…

– Под городом?

– По огородам.

– Годится, если родится, – согласился покупатель.

Они быстро поладили и разошлись, весьма довольные друг другом, а больше – сами собой.

Офени продолжали надрываться:

– Кому негодный народ свободный?

– Почему негодный? – спросил я офеню, остановив его.

– Работать не хочет, – пожал он плечами.

Я заглянул в лукошко. Среди бесформенной многорукой и мноогогоголовой массы, ревевшей тоненькими голосками не то «Хлеба и зрелищ!», не то «Хлебай и ешь!», не то «Х…(неразборчиво) и режь!», переползали ещё более бесформенные существа, по внешнему виду – паразиты: они присасывались то в одном, то в другом месте, делали несколько судорожных глотательных и хватательных движений и заметно распухали.

– Это кто? – спросил я.

– Чиновники, – кивнул офеня.

– А убрать их нельзя?

– Пробовали. Ничего не берёт: ни революция, ни эволюция. Тут действует неизвестно сложный закон природы. Вот, посмотрите, – он удалил пинцетом одного чиновника, с видимой брезгливостью размазав по стенке корзинки. Затем выдернул что-то сильнее всего кричащее из массы народа и посадил на место удалённого чиновника. И я с удивлением увидел, как выдернутое худосочное существо незамедлительно потеряло первоначальную форму, раздулось, и принялось точно так же переползывать по народной массе, попискивая и присасываясь время от времени то в одном, то в другом месте.

– Закон природы, – повторил разносчик.

Продолжая наблюдать, я заметил среди относительно спокойных чиновников мечущихся существ бледного вида с длинными и не очень длинными жгутиками, которыми они бичевали, хлестали, жгли чиновников. Но те ударов будто не замечали.

– Ого! А это кто? – спросил я, чувствуя, что мои глаза вылезают на лоб, помогая друг другу. – Паразиты паразитов?

– Юмористы, – махнул рукой разносчик, – сатирики. Жил когда-то один мощнейший – Салтыков-Щедрин его звали. И что же? Сколько он ни старался, ни бичевал – всё впустую. Всё повторяется вновь и вновь.

– Не читают, наверное? – посочувствовал я офене.

– Может, и читают, – вздохнул он, – да не думают.

– Скажите, пожалуйста, – обратился я к офене, – почему вы продаёте народ возле лужи? Кто-нибудь из тех, – я кивнул на лужу, – хоть раз интересовался?

– Да ну! – скривился офеня. – Им народ не нужен. Они своим заняты. По горло или по уши, кто как.

– Почему же вы продаёте здесь?

– Случайно забрёл, – хитро сощурился офеня. – А может, кто купит? – и пошёл дальше, затянув:

– Кому опасное правительство красное? Кому ошалелое правительство белое? Кому корявое правительство правое? Кому склизкое правительство центристское? Кому реакционное правительство коалиционное? Кому новое правительство дубовое?

– Скажите, а дуб морёный? – услышал я, как кто-то остановил офеню.

– А как же! – обрадовался тот покупателю. – Конечно, морёный. И клопомором морили, и мухомором обрабатывали, и в море кидали – и в Чёрное, и в Белое, и в Красное, и в Жёлтое…

– И моримолью? – робко спросил покупатель.