Чтение онлайн

– Кто приказал?

– Тот, кто заплатил.

– А кто заплатил?

– Не знаем: если платят, мы не спрашиваем, кто он такой.

И грузчики удалились.

– Что мы с ним будем делать? – недоумевал Том.

– По-моему, он пригодится при обмолачивании фасоли, – предположил я.

– Почему фасоли? – не понял Том.

– Ну, гороха, – продолжил я.

– Почему гороха? – стал закипать Том.

– Или чечевицы и бобов, – перечислял я.

– А почему!!!

– Бобовых, одним словом, раз он разнобой.

– Почему бобовых?

– Том, извини, но ты стал какой-то туповатый. Прислушайся: бо…бо…вый – явно слышится «бой», а они все разные: горох, фасоль, чечевица, бобы… Потому и «разнобой».

Том обиделся и лёг спать. Когда он уснул, я взял разнобой и выбросил в окошко – зачем он нам нужен? Бобовые обмолачивать мы не собирались, а ссориться между собой можем и без него – впрочем, беззлобно. Да он и был беззлобным, этот разнобой, и, если бы не загромождал проход, его можно было оставить.

Он выполнил свою функцию и потому стал легче – иначе бы в одиночку я с ним не справился. Но какой разнобой в одиночку?

Утром Гид поднялся в номер. Я привычно делал зарядку, а Том промывал глаз – сорринка сама не выскользнула. И, мало того, не собиралась! Хотя была малой.

– Пойдём в госпиталь, – предложил Гид. – Сегодня знакомый врач дежурит в первую смену. Я рассказал ему о вас, и он заинтересовался вашим случаем.

– А эпидемия? – спросил Том.

– Пошла на убыль.

– Это далеко? – спросил Том.

– За городом, рукой подать.

– А если поддать ногой, ближе будет? – Том явно не выспался, и я решил сгладить его недовольство:

– Том имеет в виду убыль. Она далеко?

– Так я и говорю, что за городом.

– А госпиталь?

– Немного дальше.

По пути в госпиталь нам пришлось пересекать… затрудняюсь сказать, что… Скажем так: место, где когда-то, по словам Гида, находилась бывшая главная площадь так называемого Старого города, который есть, наверное, в каждом городе. На ней в целости и сохранности накренилась старая ратуша – старатуша, над которой продолжал развеваться национальный флаг неопределённой расцветки. Обычно так выглядят вылинявшие флаги, но Гид никаких пояснений по его поводу не сделал. Стало быть, так и должно было быть.

Посреди просторной площади покоилась громадная грязная лужа, или небольшое болото – до таких размеров она доросла.

Лужа странно смотрелась на фоне городских зданий. Я хотел подумать: не в Миргороде ли мы очутились? Но всё окружение отрицало нелепую мысль – нет, Ярмарка оставалась Ярмаркой, и миргородская лужа могла завистливо вздыхать, глядя на лужу здешнюю. Но они, несомненно, находились в недалёкой родственной связи: у края лужи свиньялись гуси и гуселились свиньи, но были ли они действительными гусями и свиньями, или просто казались, а на самом деле были козами и лисами. Точно разглядеть со своей стороны мы не могли: они тасовались на противоположной.

– Что это? – привычным хором спросили мы с Томом, указывая на лужу.

– Политика, – отозвался Гид, морщась. Политика ему явно не нравилась. И тайно – тоже. А уж тайная политика – вдвойне.

Мы с любопытством смотрели на поведение людей, находящихся рядом с лужей. Но немало людей находилось почему-то и внутри.

Первые, осторожно двигаясь по берегу, опасливо обходили лужу, брезгливо сторонились, зажимая носы от доносящегося зловония – я подумал, не сбрасывают ли в лужу городскую канализацию? – и страмились поскорее уйти. По их поведению мы сделали вывод, что они с трудом терпят соседство лужи, но если бы удалось проложить путь в стороне от лужи-болота, то с удовольствием пошли бы другой дорогой. Верной или неверной – неважно.

Вторые, наоборот, с размаху бросались в грязь, которая жидко хлюпала, обдавая соседей, сидящих в ней – кто по пояс, а кто и по горло – крупными каплями. Те, нисколько не возмущаясь, радостными криками приветствовали нового товарища, в свою очередь поливая его грязью. И все с удовольствием размазывали грязь по лицу и прочим выдающимся частям тела.

– А эти кто? – указал Том на тасующихся в луже.

– Политикаины, – Гид поморщился ещё сильнее.

Барахтающиеся в грязи вели яростную схватку за легко болтавшийся посреди лужи белый предмет неправильной формы – не то огромный кулак, не то здоровенный кукиш. Во всяком случае, четыре сжатых пальца виделись отчётливо, а куда был направлен пятый – то ли между указательным и средним, то ли в иное место – я никак не мог рассмотреть: мешали сражающиеся. Они вырывали его друг у друга, перепасовывали от одной группки к другой, причём недавние союзники через небольшое время оказывались противниками… Некоторые подныривали под соседей и, ухватив за ноги, топили, утаскивая на дно. Иногда схваченному удавалось отбиться, и, в свою очередь, начать топить топящего. В общем, правил игры – или не-игры – я не понял. Да и не старался понять, посчитав неподхлодящей для себя – я отнёсся к ней более чем прохладно. Но лужа от моего отношения к ней не замёрзла.

Что интересно: в качестве спортивной униформы сидящие в луже использовали хорошо сшитые солидные костюмы и престижные галстуки известных фирм. Кое-кто правда, снимал галстук – но лишь для того, чтобы накинуть соседу на горло. «Вот чудаки, – подумал я, – да схвати того за собственный галстук – и души!» Но, видно, потому и снимали свой, чтобы сосед не схватил. А сосед, видно, недогадливый попался – недостаточно гадкий.

– Откуда взялись галстуки? – спросил Том.

– Раньше чиновники носили на шее петлю-удавку, чтобы каждый, недовольный их работой, мог с ходу взять и удавить любого. Говорят, эту деталь одежды ввёл ещё Пётр Первый, – пояснил я. – Потом она трансформировалась в галстук.

Двое, сидя по пояс почти у берега, держали друг друга за руки и быстро-быстро бились лбами. Раздавался мелодичный звон, вычерчивающий несуразно неприличную мелодию.

– Это кто? – спросил Том.

– Лоббисты, – усмехнулся Гид.

– А я думал, лесбисты, – протянул Том. Я мысленно ахнул и решил извратить смысл слова.

– При чём тут лес? – спросил я. – Здесь же лужа.

– Ну, тогда лужбисты, – испрувился Том, слегка скривившись при ответе.

– А-а, службисты? – «догадался» я.

Том согласился, но крайне неохотно и только потому, что двое сидели у края лужи.

Неподалёку от лужепруда стояло несколько тележек, бочек и автоцистерн с надписями: «Охаивание», «Клевета», «Клеветки» («так вот для чего их разводят!» – догадался я), «Популизм», «Обман», «Неуёмные посулы», «Обещания», «Трепотня», «Болтовня»… И ещё несколько, которые я не разобрал: одни виднелись под неудобным для чтения углом, а другие были написаны на каком-то иностранном языке. Но какой язык является иностранным на Ярмарке, я не понял.