Яконур
Шрифт:
А на Яконуре, Ольга знала, вся цепь нарушена, от травы до рыбы… до человека!
Теперь вот комиссия будет что-то решать. А кто в комиссии? Свирский. Яконура в глаза не видел… Ну, поедет, увидит. Что с того?
Да пусть бы не любовь к природе, так сострадание! Неуязвимый человек, непромокаемый для самых простых чувств, для самых простых аргументов… Почему все же? Характер? Служба такая? Вот как склоны теперь стали по берегам Яконура — не принимают воду; отказываются. Она и идет поверху… и губит дома в долине.
Что-то надо было делать. Не дать успокоиться. Вернее, не дать успокоить.
Свирский разработает проект решения для комиссии. Он не напишет, что все хорошо. Предложит меры. Какие-нибудь… это пойдет в печать. И успокоит общественное мнение…
Вот один подходящий пункт у Свирского уже есть. Действительно, на Яконуре не все в порядке; отчего бы не предположить, что виноваты в этом научники, почему они допустили там у себя непорядок? Следовательно, надо соответствующее научное подразделение укрепить. А укрепить — любому понятно — означает снять директора, заменить его… кем-то более сговорчивым.
Герасим отдал талоны, вернулся к машине. Прислушивался, как гудит в шланге, поглядывал через раскрытую дверцу на указатель. Едкий запах бензина, тяжелый дух плавящегося асфальта… Убрал шланг на место, завернул крышку бака, сел за руль. Машина была раскалена и переполнена своими запахами.
Завел мотор. Ехать Герасиму было неблизко, на комбинат.
Все делал механически. Как автомат. Мысли были далеко. Вдовин, шлагбаум… Морисон… Достал платок, вытер лицо. Потянулся к дверце, чтобы захлопнуть.
Увидел Ксению. Она шла к нему.
— Подвезете до почты?
В пути стало прохладнее. Ветер, вливаясь, отражался от заднего стекла, метался по машине. Ксения придерживала волосы рукой.
Герасим спросил, не закрыть ли окно.
— Нет, — ответила Ксения. — Хорошо.
В другой руке у нее были два паспорта.
Ксения заметила его взгляд; раскрыла один паспорт, затем второй. Герасим увидел молодые лица, женское и мужское.
— Наши, из поселка… Вечером в пятницу поехали на ту сторону в гости. На лодке. А тут — толчок. Ну и накрыло волной… Вчера только Яконур отдал. Вот телеграмму отправлю родственникам.
Молча добрались до почты.
Ксения вышла из машины; потом неожиданно быстро наклонилась к окну и, глядя исподлобья в глаза Герасиму, сказала:
— Нам с вами надо поговорить… Заезжайте за мной вечером на сейсмостанцию, ладно?
А с маминой стороны родословная Элэл шла от штурмана, участника Великой Северной экспедиции, выпускника петровской навигацкой школы…
Первая весна: на дубель-шлюпке, построенной в Надеждине, отряд спустился к Ледовитому океану. Сразу двинулись дальше, к цели своей — неведомому северному полуострову. «Льды на глубине от четырех…» так, кажется… «и до десяти сажен…», да как-то так… «и глубочае лежат, точно не вяща густ…», потом что-то про расстояния… «но божескою помощию безвредно прошли» (донесение Берингу). Но потом настигли холода, лед приковал судно к устью сибирской реки. 13 ноября, запомнил Элэл, солнце ушло за горизонт, началась долгая полярная ночь…
Вторая весна: река вскрылась, но лед начал отходить от берега только в августе. Быстро, на всех парусах, судно двинулось на северо-запад. Сквозь туман проступил наконец их полуостров… Но с каждой милей пути дубель-шлюпку все плотнее окружали «стоячие льды, которые»… как это было сказано… «де ветром и морем не ломаны и…» помнил ведь… «подобны таковы, как зимние». Штурман произвел обсервацию; выяснилось, что так далеко на север еще никто не заходил. Мороз тем временем усиливался, разводья уже покрылись шугой… Обер- и унтер-офицеры собрались на консилиум. Составили протокол. Каждый расписался под общим решением: ледовая обстановка вынуждает вернуться…
Третья весна: снова попытка обогнуть полуостров. В июле река позволила сняться с якоря. Направились к морю. И сразу льды теснее прежнего обступили корабль. Поистине, написал современный исследователь, книга его перешла к Элэл от бабушки, полярная стихия не выпускала храбрецов из своих гибельных объятий. Элэл читал Миллера (СПб., 1758), Лаптева (в «Записках Гидрографического департамента», 1851), Свена Вакселя (Главсевморпуть, 1940), Осипова (1950)… Что произошло дальше? Матросы отталкивали льдины шестами, пробовали пешнями разбивать их; то и дело судно получало в борта удары, от которых стонали мачты; ветер нес клубы густого снега, он облеплял снасти; команда была обессилена. И вот надвинувшиеся льды сжимают корабль так, что выламывают форштевень и пробивают подводную часть. Штурман пытается совладать с разбитым кораблем. Пушки, все тяжелые предметы выбрасывают за борт. Шесть дней тщетно пытается экипаж заделать пробоину и откачать воду, она быстро заполняет трюм. «В сем бедственном положении мореплаватели… находясь в удалении от берегов, носимые во льдах ветрами и течением… предались совершенному отчаянию и ожидали томительной смерти» («Записки Адмиралтейского департамента», 1820)…
Как добрался штурман с экипажем до старого своего зимовья? Добрался.
В марте четвертой весны уже вышел с двумя солдатами на нартах, чтобы хоть по суше, но обойти неподдающийся полуостров. «Вместо того, чтобы изнуриться пребыванием на глубоком севере, как изнурялись все другие»… это у Миддендорфа… «ознаменовал полноту своих деятельных сил достижением самого трудного, на что до тех пор напрасно делались все попытки». Где-то там же еще: «Не только единственное лицо»… забыл… потом вот это: «ему удался этот подвиг, не удавшийся другим, именно потому, что его личность была выше других… бесспорно, венец наших моряков, действовавших в том крае»… Следы экспедиции — доски от судна, щепки, головни — и через сто лет оказались хорошо сохранившимися, даже смола, это обрадовало тех, кто пришел следом. Записи, которые вел штурман в последнем переходе, его путевой журнал, были опубликованы позже в «Путешествии на север и восток Сибири» особым приложением, тогда в Российской академии говорили — прибавление. «Присовокупить… самые дневники… как основания, которые будущим исследователям тех мест тем нужнее иметь под рукою, чем дальше от нас эта будущность…»
Производство Герасиму показывала Галина.
Герасим смотрел… Слушал… Вспоминал, как начинал работать, — это было тоже на химическом заводе.
Галина приговаривала:
— Выдумали — закрыть комбинат!
Герасим был здесь в родной стихии. Сделав в своей биографии круг — вернулся. Другим…
Потом Галина показывала ему очистные сооружения.
— Это сделали, это наладили, с этим справились… Уникальная очистка, на всем свете лучшая… И все равно, конечно, ведь не будет вода такая же!.. Моя задача — чтобы работало то, что сделано. У меня цех, мастера, рабочие, а не Академия наук!
Все здесь имело к Герасиму — к его профессии, ко всему в нем — прямое отношение…
Долго ходил по экспериментальному цеху. Фильтры, флотаторы, прессы, еще и еще что-то, на чем можно было попытаться улучшить очистку стоков; даже реактивный двигатель… Герасим останавливался, расспрашивал. Ленинград, Москва, Новочеркасск, Хабаровск, Рязань… Поднялся по стальным лесенкам и с верхней площадки оглядел пространство экспериментального цеха. Опять видел Герасим, как все собрались у Яконура, чтобы помочь ему. Герасим хотел присоединиться. Включиться в работу, Снегирев убедил его, что он на верном пути; поддержал и обещал помощь. Герасим искал уже свое место в этой работе, что шла внизу, уже определял место и своего метода в системе очистки, которая создавалась здесь на будущее.