Чтение онлайн

Внутри него все противилось этому переходу его в иное качество, все его врожденное и обретенное им, одаренность, характер, квалификация — все; однако его личная воля ничего не могла изменить, она попросту ничего здесь не значила. Само, приводимое в движение внешними объективными причинами, происходило замещение.

Он еще знал о себе, и это знание полностью соответствовало действительности, что он делает чрезвычайно важное, чрезвычайно нужное дело; что он поставлен на самый передовой и трудный участок работы, от успеха его деятельности зависит многое очень существенное; что так помогают ему, так его поддерживают и так торопят из-за совершенства и необходимости его производства.

И он уже знал о себе, и это знание также соответствовало действительности, что он делает уходящее в прошлое, оборачивающееся ординарным, а затем и сомнительным дело; что он поставлен на участок работы, где лишь короткое время все было совершенным и передовым, а ныне теряет и окончательно утратит скоро какую-либо перспективность; что деятельность его катится от вызывающей восхищение — к оставляющей досаду, ибо успех в ней перестает быть существенным, сохранятся лишь трудности, теперь нисколько не оправдываемые, а поддерживать будут, пожалуй, только из сочувствия…

Он привык быть частью всего, что происходило на комбинате, частью всего, что делалось с людьми, всего, что делалось в механизмах, всего, что делалось с реактивами, — и это было ощущение, что его дело — в его руках! Теперь приходило чувство иное… в нечто иное он превращался… в малозначащий и послушный придаток неумолимо отчуждающегося от него, начавшего жить само по себе, необозримого, многосильного и равнодушного к нему скопления газгольдеров, ректификационных колонн, градирен, железнодорожных путей, цистерн, — всего этого собравшегося здесь вместе, чтобы являть свою собственную, независимую от него силу, холодного и жесткого металла… металл неодолимой своей тяжестью притягивал его к себе, вниз… тянулся от поверхности пульта к его пальцам, затем дальше, обтекая ладони, — и уже обхватывал, обхватывал запястья…

Была ли какая-то ошибка в определении пути развития отрасли, в разработке технологии, затем в размещении комбината на Яконуре или было это обычным, естественным и неминуемым ходом событий, где чередуются пробы, неудачи и находки, потому что многое обусловливается переменчивой скоростью прогресса в познании и в основании знаний?..

Он боролся за вчерашний день, вкладывал себя всего в ненужное дело; проигрыш, неудача, ошибка были содержанием его жизни!

Соответственно изменялись для Столбова его сущность и понимание своего места в мире.

Еще недавно он шел в авангарде, сегодня делал дело сомнительное, а завтра ему предстояло очутиться на обочине…

Таковы были для него лично последствия научно-технической революции, действующим лицом которой, активно в ней функционирующим, он был.

Такова была для него драма высококвалифицированного профессионала, вместилищем которого, всецело ему преданным, он был.

Поделиться — с кем? Шатохин считался его союзником, но относился к нему Столбов с недоверием; от других следовало скрывать, никто знать не должен, что в нем происходит… даже догадываться… нельзя было выпустить из себя свое несчастье.

Оставалось в одиночку осознавать происходящее с ним…

Как всегда открыто выходил он навстречу обстоятельствам своего производства, так он теперь открыто смотрел в лицо событиям своей жизни.

С усилием оторвал одну руку от пульта…

Перебросил тумблер.

— Главный, слушаю вас…

Тяжело опираясь о пульт другой рукой, повернул голову к окну.

Что ж…

Труба, сверкающая на солнце, туго перехваченная оранжевыми поясами, огромная, серебристая, возвышалась перед ним как космическая ракета на старте.

— Главный, слушаю, слушаю вас…

Ее было видно отовсюду. Она высоко поднималась над округой.

— Главный, я вас слушаю, слушаю вас…

Что ж!

Вскинул голову.

— Какого черта, вы там, я с самолета ночью смотрел, какого черта верхних огней на трубе не было?

Поддерживала Герасима Ольга.

От Вдовина он не мог теперь принять поддержку, от поддержки Ляли он отказался.

Все менялось, он менялся, — и все для него менялось…

Он звонил Ольге.

Когда он говорил о том, что дела его плохи, — Ольга отвечала:

— Ты мужчина!

Что он чувствовал, когда она произносила это слово? Гордость? Ответственность? Радость?

У него появлялась уверенность в себе.

И он смеялся.

— Я верю в тебя! — говорила она.

Это помогало ему больше, чем моделирование его роли, репетиции служебных разговоров, деловое партнерство.

Если он начинал что-то рассказывать, Ольга останавливала его:

— Не надо. Не хочу. Сам.

Если хотел посоветоваться с ней:

— Я так не могу…

Это была женщина.

Она улавливала каждое изменение его интонации, реагировала на малейшее колебание его настроения; в обратную сторону по старым проводам, подвешенным над берегом Яконура на деревянных столбах, шел к Герасиму ток участия и волнения за него.

Но включаться в мужскую роль она не хотела, это была женщина.

Только однажды она сказала Герасиму несколько слов о его делах.

— Раз уж так получилось, что ты перешел туда, надо теперь держаться… делать свое… добиваться, чтобы вышло по-твоему.

Это был единственный случай, когда она говорила с ним о его работе.

— Ты мужчина…

— Я верю в тебя…

И еще.

«Не хочу тебя терять», — говорила ему Ляля.

— Я не могу без тебя жить, — говорила Ольга.

Яков Фомич поднимался по лестнице, держа в руке бумажный квадратик разового пропуска.