Яконур
Шрифт:
Кажется, сегодня стало лучше.
Да, лучше. Кажется… Лучше, в самом деле лучше.
Элэл нащупал левой рукой провод, обхватил его пальцами, провел вдоль него; нашел кнопку. Случалось уже ею воспользоваться… Но сегодня он может отодвинуть кнопку. Вот так. На целую ладонь.
Если что-то вдруг, все равно легко достать.
А все-таки отодвинул.
Устал… Разжал пальцы, раскрыл ладонь, уложил, прижал ее к простыне. Вздохнул; успокоил дыхание. Чуть повел по простыне ладонью, стирая пот.
Ничего… Ничего, он еще поднимется!
Так просто он не дастся. Надо только подождать какое-то время. Все будет хорошо. Он встанет на ноги. Он так решил, значит, так и будет.
Ничего, ничего…
Он не один.
Вон их сколько, все они с ним… предшественники на его пути… корни… в нем их кровь, их гены.
Равняйся только… выстраивайся по ним… Их нет, но след, след как врезан… на мосту, на обелиске, на карте…
За ними, за их поступками, биографиями, ведь за ними стояли… какие силы двигали… что за ними только ни стояло… история, войны, интересы коммерц-коллегии или чего там еще, верования, идеи Петра, философские поиски, поиски купцов, экономика…
А все же они смогли прожить свои жизни так, что не были… слепыми исполнителями… хотя бы и воли истории… не были слепыми исполнителями воли истории. Работники были… не исполнители воли истории, а ее работники. Они же сами ее делали…
Какая самоотдача… в их труде… и самопроявление! Всего, что было в них. Крови, генов.
Не были независимы от внешнего мира, как и он, да и ни от чего во внутреннем — тоже… Но сильны были достаточно для того, чтоб не оказаться как муравьи в муравейнике…
Пальцы сжались. Элэл волновался.
Он будто снова готовился к жизни. Новой жизни, так непросто и не случайно ему достающейся.
Он должен идти путь свой, начатый неизвестно когда, миллионы лет назад, неизвестно как и кем, продолженный многими его предшественниками, руководимыми каким-то высшим смыслом, который заставлял их преодолевать тяготы эволюции, меряться силами с другими не менее, чем они, естественными проявлениями природы, бороться и примиряться с историей — и утверждать свое, чтобы затем передать свои надежды и путь свой следующему поколению… Над выкладками антропологических теорий, вероятностной генетики, биохимии, структурной рентгенографии и прочим точным, но частным знанием о живом — существовал, парил в вершинах сознания этот высший смысл, философия духа, понимание целей жизни, объясняющих и оправдывающих собственно ее существование.
Ничего… Он поднимется.
Элэл захватил пальцами простыню, смял ее.
Еще — об ответственности… Он часто думал об ответственности.
Так много в его родословной значил Яконур. Еще, видно, от первой сторожевой башни на Стрелине… И в отцовской ветви, и в маминой… Мама говорила: здесь мы с отцом нашли любовь к Яконуру и друг к другу, и ты здесь родился; не забывай же, что такое Яконур для всех нас, для нашей семьи, для нашего рода. Она повторяла это не раз… Но, может быть, он неправильно ее понял? Он привык к тому, что его судьба изначально связана с Яконуром. И все ждал чего-то от Яконура; ждал, когда же Яконур сыграет в его жизни ту роль, которую предназначила, предрекла мама; ждал, когда Яконур за него возьмется. Ждал и в эти месяцы, — когда Яконур вспомнит о нем; обращался к Яконуру и упрекал его… А ведь Яконур сам в беде.
И все чаще Элэл думал о Герасиме.
Да, это Яконуру, Яконуру нужно помочь…
Что там у Герасима с комбинатом?
В самом деле. Там есть, есть… Только взяться… Но не в очистке, а в самой модели, вот где… Надо сказать об этом Герасиму…
И потом, ведь так он отблагодарил бы Яконур за отца и за маму.
А еще… И тут Элэл понимал: Яконур вспомнил о нем и взялся за него, чтобы помочь ему и сыграть в его жизни роль, которую предназначила, предрекла мама. Яконур давал новый смысл его работе и, значит, его жизни. Яконур давал ему и ученика, наследника, сына…
Элэл не мог бы сказать, насколько его отношение к Герасиму основано только на логике, на аргументах и насколько — на личном.
Надо поговорить о нем с Машей… Где она, почему ее так долго нет сегодня… Маша, Маша, Машенька, жизнь моя, вот и все слова…
Я вижу его. Он лежит на спине под белой простыней, среди проводов и трубок. Ступни приподнимают простыню, торчат в разные стороны. Одна рука безжизненно вытянута вдоль тела. Другую он, невесомую, с видимым усилием приподнимает, осторожно несет над собой, останавливает перед глазами и долго, внимательно рассматривает.
Я неслышно встаю и выхожу, у двери оборачиваюсь; он смотрит на свою руку, смотрит, смотрит…
Яков Фомич колебался… Но ведь Старик!.. Яков Фомич обещал.
— Нет, вы мне дайте честное слово!
Яков Фомич дал честное слово.
— Не вижу уверенности… Да ладно! Черт с вами. Вот бросаешь все, летишь за тридевять земель, а вы мне тут… И не думайте, что Старик примчался из-за вас! Я хочу посмотреть, что происходит на этом самом Яконуре. Прочел материалы комиссии да наслушался… А сейчас поедем к Элэл. Везите нас, пожалуйста, в больницу, больше я не буду давать вам руководящих указаний… Э, нет! Якова Фомича высадим у института. Еще раздумает…
Возвращаясь к себе, Герасим увидел, что дверь приоткрыта.
Прибавил шагу. Кто? (Хоть бы один зашел, позвонил!) Еще шаг и еще…
Распахнул дверь.
Показалось?.. Кто-то был и ушел?..
Стоп!
Едва справился с надеждой, с ожиданием, сразу потом — с предвидением огорчения и растерянности, как вдруг — неожиданность, он был захвачен врасплох, и радость — попытался совладать и с ними; не сразу удалось…
— Ладно, ладно, — сказал Яков Фомич. — Ну вот, будем мы с вами разводить… Не говорите красиво… Показывайте давайте, я уж тут малость полистал…
Галина пробежала по деревянному настилу, доски упруго подавались под ее ногами, каблуки ее стучали быстро и уверенно; спрыгнула со ступеньки — вот он, любимый ее мостик; прошла по нему неспешно, с удовольствием, на середине остановилась, — руки на дощатые перила, лицо подняла к яконурскому солнцу… зажмурилась… хорошо! Стояла, как совсем еще недавно — в Ленинграде у дома своего, между грифонами, будто внизу — канал… Уперлась начальник цеха очистных сооружений локтями в перила, положила голову на ладони.