Яконур
Шрифт:
Затеяла!.. Думала!..
Ее квартира предавала ее.
Нельзя было сделать шагу! Повсюду Ольга натыкалась на что-нибудь.
Пока жила будто в оцепенении, не видя ничего вокруг, ни на что не обращая внимания, предоставляя квартире зарастать пылью — все это находилось где-то вовне, за границами ее восприятия, словно не существовало. Теперь заговорило, закричало, замахало из каждого угла! Смотрело на нее во все глаза! Звало! Притягивало! И не отпускало!
Убрать, все убрать. Выбросить, спрятать, отослать.
Как обрадовались! Обступили! Хоровод водят! Не выпускают! Думают, не сможет вырваться!
Все, с чём она запретила себе встречаться, о чем запретила вспоминать, что видеть запретила себе…
Открыла окна, чтобы сквозняк.
Пошла по квартире.
Собирала.
Шагу не ступишь!
Книга на полке, которой раньше не было…
Книга на столе, ее старая книга, она была и до него; почему не на месте? Его закладка… еще одна… Что он там отмечал?.. Нет, нет, этого только недоставало…
Его карандаш, она никогда такими не пишет… Покатился, упал! Это к чему?.. Нет, нет…
Хватит.
Приготовила на вечер новые простыни, которые ни разу, еще не стелила. Сменила наволочку… Ну сколько еще будет она ложиться головой в другую сторону?.. Нет, нет… Надо кончать со всем этим…
Сбежала в кухню.
Кедровая ветка в бутылке от вина…
Сахар в сахарнице — комочками, бруснику ему прямо туда насыпала, кормила с ложечки, смеялись оба…
На холодильнике сантиметр и бумажка, свитер собиралась вязать ему к зиме… Будто так не знала его размеры… Обнять лишний был повод…
Нет, нет, нет!
Хватит… Хватит…
Рванула ручку, как стоп-кран, распахнула дверцу. Его любимый сыр, с большими дырками; совсем высох… Курица, для него покупала…
Захлопнула холодильник. Выпрямилась.
Табуретки-то, ее табуретки, так и стоят друг напротив друга!..
Нет, нет… Бежать от всего этого…
В ванной Ольгу настиг халат… А полотенце его так и висело, скомканное, как всегда… На белом, мыле короткие волосы…
Бежать, бросить все! Кончить с этим…
Остановила себя на лестничной площадке.
Опомнись! Дура…
Заставила снова перешагнуть через, порог. Повернула ключ — закрыла себя. Вот так вот…
Привалилась, без сил, к двери.
Нет, хватит, хватит…
В какой день стало так трудно?
Вернулась — Герасим встретил ее в аэропорту, и она еще была с ним, но…
Все думала о нем; о нем и о себе, о них вместе. То, что они имели, было бесценно! И все же… Ждала еще — время пусть разрешит. Не верилось, что можно из-за чего-то расстаться. И вдруг спрашивала себя: а почему она верит, что смогут они это сберечь? И сразу было ей — как на вокзале, когда поезд вот-вот уже отойдет…
Не он! Не он! Ошибка!
Вся эта борьба с ним, вся эта борьба с собой — обессиливали Ольгу, опустошали, обескровливали.
Да, она еще была с ним; но не было уже сил для счастья, да не было и причин…
Он, конечно, ничего не замечал!
Доброту принимал за радость.
А она не могла больше… Не могла больше загонять вглубь, прятать от себя.
Последние разговоры…
Говорила ему: родной мой, если из твоей жизни снова уходит твое собственное, убегают цельность и доброта, вспомни наш Яконур зимним утром, сказки по телефону про Иванушку и Василису, вспомни звезды над ночным берегом; так мало — и уже целая жизнь… Говорила ему: давай условимся, что середины не будет; я начала уставать; пусть будет прекрасно или — ничего, и тогда — пусть поможет тебе обида на меня, и да продолжится так: пустая суета, современный деловой человек; только, пожалуйста, без меня; а все, что говорила тебе о тебе, останется в самых дальних моих кладовых… И еще говорила ему: прости меня.
Может, оттого тяготела над их любовью безнадежность, что началось все с технарства, построения рангов, восьмеричной системы, с вычислений?..
Не могла, не могла больше… Ни одного дня, ни одной ночи…
Все закончилось скоро.
При первом же поводе, мирном, удобном для обоих, подыграла, помогла ему; не торопила события, но как только ощутила его инициативу, — стараясь не обидеть, однако с готовностью поддержала его.
Сама не решилась начать…
Обставила все бережно, осторожно, как могла для него лучше. Пусть вспоминает только хорошее…
Расстались.
Оба, кажется, почувствовали облегчение.
Что же… Значит, так надо было…
Потом ходила, повторяла: у меня нет, нет, нет тебя. Ходила из угла в угол и твердила: нет, нет, его нет у меня… Не получалось. Надо было сначала попросить его научить, он умел себя убеждать, знал нужные методы!
Сбежала на работу. Там — ходила по лаборатории. Отчет пора сдавать, еще не бралась… До чего пусто… Статья так и лежит незаконченная… Прямо наваждение… На совет зовут, нет, нельзя такой идти… Я люблю его… Надо сказать лаборантам, здесь бы пересчитать… Я люблю его… Сяду, поработаю… Пусто, ничего не надо… Может, к Савчуку приедет?..
Ночевала у тети Ани. И там — из угла в угол, не могла остановиться; ходила, ходила, ходила; двигаться, двигаться; только не останавливаться; уже ноги гудели…
У себя старалась не бывать.
Но однажды спросила у тети Ани; любовь есть? не проходит? Тетя Аня, с миской в одной руке и полотенцем в другой, постаревшая, посреди разоренного, кое-как собранного ею дома, — остановилась, склонила голову, спрятала разом вспыхнувшее лицо… В тот день Ольга ушла, не смогла остаться.
И вот — дома, эта ее попытка навести наконец порядок в квартире и успокоиться, себе вернуть форму, начать другую жизнь!
Ее квартира предавала ее.
Убрать, все убрать!
Кончить с этим!..
Увидела на стене календарь, подбежала, сорвала его, сжала в кулаке, смяла.
Не было, не было «было»!
Не будет, не будет «будет»!
Замерла, со смятым календарем в руке.
Тишина какая… Какая тишина…
Что это?
Часики ее на другой руке тикают.
Посмотрела.
Как там ее технарик, Иван-царевич, что сейчас делает?..
Трап и машина подоспели одновременно. Яков Фомич едва справился с дверцей — Старик уже бежал вниз. Одной рукой Старик прижимал к боку портфель, другая все не могла попасть на поручень. На последней ступеньке он приостановился, рука еще раз рванулась в сторону и, опять не встретив на своем пути никакой опоры, вознеслась, пролетела по воздуху, оказалась на уровне груди и присоединилась к той, что держала портфель; Старик спрыгнул на бетон.