Я сделаю это сама
Шрифт:
– Только она ничего из того не умеет, - недобро усмехнулась Марья. – Только кляузничать да языком болтать почём зря!
– Жить захочет – научится, - отмахнулась хозяйка. – А если не вернётся – ну так искать её некому, все при деле.
Я ещё переваривала эту информацию – о том, что если я вдруг заблужусь в том самом лесу, то искать меня никто не пойдёт – когда скрипнула калитка и вошла Ортанс Трезон.
Мокрая по колено, башмаки грязные, один чулок спущен и болтается, по чепцу видно, что грязными руками хватала и надевала.
– Вспомнишь, а она тут как тут, - заметила Пелагея. – Где тебя лешие носили весь день, болезная?
– Тебе о том знать не обязательно, - сообщила Ортанс.
– Ошибаешься, - сурово сказала хозяйка. – Отче Наш читай. Мало ли, где ты там была и с кем. И что творила, и что за тобой на мокрой юбке притащилось.
– Что? – нахмурилась та.
– А вот что слышишь. Читай давай, и за крест держись, иначе пойдёшь обратно. Больно мне нужно пускать в дом на закате всякое-разное из лесу!
И так она это сказала, что госпожа Трезон прямо испугалась, и достала из-под рубахи крест, и принялась читать – как умела. Язык оказался вовсе не тем, на котором говорили в Поворотнице, и звучал похоже на латынь.
И примерно со второй фразы я сообразила, что такое она говорит, это и вправду была молитва очень сходного с нужным содержания.
Услышав «Аминь», Пелагея глянула на нас с Марьей.
– Верно она говорила?
– Верно, - кивнули мы обе хором.
– Ладно, проходи. Переоденься только, нечего грязь по дому растаскивать. Да в баню сейчас пойдём, я затопила. А после бани уже и поужинаем.
Известие о бане меня порадовало – помыться нужно. Попариться – так совсем хорошо.
Но напрягла мысль – кого или чего испугалась Пелагея? Что такого могла принести с собой из лесу Ортанс Трезон? И что она там целый день делала?
10. Привидится же
10. Привидится же
Следующее утро я снова встретила с болью, но это была понятная мышечная боль от вчерашнего массажа. Шея и плечи при движении отзывались той самой болью, и даже баня дело не поправила.
О нет, баня была хороша. Совсем простая – каменная печь, горка камней вокруг неё, деревянные полки – и всё. Четыре таза, и ещё один на печке, там горячая вода. Бочка с холодной водой – ополаскиваться. Берёзовые веники.
С веником Пелагея управлялась мастерски – всех нас хорошенько отхлестала, правда, наша Трезон вопила, что это варварство, и что приличные люди так не моются. Ну куда там, ещё как моются. Даже дома есть любители, у которых баня на даче, или в частном доме живут, и баня во дворе стоит. А тут водопровода нет, поэтому баня – наше всё.
А если, как сказал старичок-бурундучок, мне тут теперь всегда жить… то до скончания века только баня, и никак иначе.
Мысли снова вызвали слёзы. Что-то я совсем расклеилась, как так-то? Хватит реветь, дома я столько не реву. И не ревела.
Да кого там волнует, что было дома! Теперь я не дома. Теперь я где-то… в каком-то месте, которое выглядит, как деревенька на берегу Байкала, но ею не является.
– А озеро ваше как называют? – спросила я у Пелагеи.
Мы сидели на лавке в предбаннике, завернувшись в простыни, и пили квас. Квас у неё был отменный, самый такой, какой надо, в меру терпкий, на травах каких-то, и приятно холодный.
– Чего? Какое ещё озеро? Море это, и не нужно его никак обзывать.
– Ладно, море. А имя у моря есть?
– Есть. Святое море.
– И всё? Может быть, ещё как-то зовут?
– Да много как зовут, но нам-то что с того? Всё, кто по берегам живёт, как-то называют.
Море, значит. Святое. Угу, славное море, священный Байкал. Ладно, пусть так.
– А деревня у вас тут давно?
– Давно. Прапрадед мужа моего был среди первых, кто вышел здесь на берег. Бухта удобная, в непогоду можно в ней укрыться от гнева моря-батюшки.
Прапрадед – ничего так, сильно.
– Тихая Гавань это называется, - влезла Трезон.
Причём название она произнесла тоже не по-местному, я это поняла.
– Это пришлецы сверху так зовут, а нам не след, - открестилась Пелагея.
– Кто такие пришлецы сверху? – не поняла я.
– Так солдаты.
– Крепость его величества Людовика, - со значением пояснила Трезон.
Мне что Людовик, что Георг, что ещё кто-нибудь, нет особой разницы. И Пелагее, кажется, тоже – только плечами пожала.
– А почему крепость не на берегу? – продолжала выспрашивать я.
– Потому что зачем на берегу? – не поняла Пелагея. – Враг же не с берега придёт!
– А откуда? – вот ещё только врага не хватало какого-то там!
– С той стороны, - она произнесла это очень тихо, и ещё оглянулась – не подслушал ли кто.
– И кто оттуда придёт?
– Вот выдумала любопытничать на ночь глядя! Кто надо, тот и придёт! Увидишь – не спутаешь! Всё, хватит об этом! Молчи, поняла? И ты тоже молчи, глупая, - глянула она на Трезон.
Ладно, о врагах нельзя, а о крепости?
– И кто построил ту крепость?
– Давно она стояла, только разрушилась. И когда пришли солдаты, они поднялись наверх и нашли те развалины. И сказали – им подходит.
– А откуда они пришли?
– Откуда они все приходят? Откуда и вы. До Лиственичного как-то добираются, а оттуда на корабль. Или прямо в крепость, так тоже бывает. С неба валятся.
Я никак не могла вообразить такое – солдаты с неба валятся. Но Меланья кивала и поддакивала – неужели сама видела?