Я – это ты
Шрифт:
– В целом правильно, несмотря на жаргон, – согласился я. – Кстати, где наш ужин?
Яства приплыли через несколько минут. Эскалоп (синтезированный) – моя любимая еда. Таким образом подхалим пытался задобрить меня. Омары в лимонном соусе (синтезированные) – для гостьи, чтобы раздразнить воображение. Тарелка с неаппетитным шматом сырого рыбного филе (синтезированного) – для безымянной кошки и ее котят. Ы один, в отличие от нас всех, питался натурально – естественной энергией свето– радио– электро– магнитоволн.
Маруся, вяло ковыряя омаров (пропали старания Ы), с кислой миной воротила от меня грустные-грустные глаза. Я не мог с определенностью сказать, чем вызвана перемена в ее настроении. Четверть часа назад она надрывала животик (местная идиома) и лобызалась с кошкой, а теперь стала похожа на маленького зверька в зоосаде, отчаянно держащего оборону возле своей норы, в которую все время норовят заглянуть всякие праздношатающиеся. Но в общем я понимал ее. Как и я, она была здесь совершенно одинока. Однако держалась храбро и с вызовом, под которым прятала страх. Я знал: она боится остаться здесь, внутри этой кошмарной (для нее) машины, и боится возвращаться в свой мир – потому что с ней останется знание о невозможных для этого мира вещах. Я и она – мы оба были пленниками Ы, каждый по-своему. Вероятно, она искала – сознательно или нет – компромисс. Оттого и завела снова разговор о контакте.
– Почему ты не хочешь выйти к ним и поговорить как человек? Так и будешь отсиживаться тут, как страус, пока не помрешь?… А, я же забыла, что ты бессмертный, – добавила с насмешкой.
– Видишь ли, я пытаюсь сейчас решить одну задачу. И пока я ее не решу… никаких действий предпринимать не намерен. А что до твоих сограждан – достаточно уже того, что они увидели мою машинку. Увидеть большее я не могу им позволить. Даже меня самого.
– Боишься, что изменится будущее? – поддразнила Маруся.
– От одного взгляда оно не изменится, могу тебя уверить. Я не хочу показываться им потому, что они подумают то же, что подумала ты. Что я инопланетянин. И что где-то во вселенной живут такие же люди, как они. Это будет очень грубой ошибкой, которая наплодит множество нежелательных сдвигов в ваших умонастроениях. В культурных и теоретических пластах. В идеосфере, одним словом. Вот тогда будущее действительно может измениться…
Это навело меня на кое-какие предположения, и я замолчал.
– …тут такого? – спросила Маруся.
– Что?
– Я говорю, что тут грубого? По-моему эта ошибка яйца ломаного не стоит.
– Дело в том, что других людей во вселенной нет. Ни зелененьких, ни синеньких, ни жабродышащих или еще каких-нибудь. Никаких гоминоидов и негоминоидов. Мы – единственные. Более того, других планет, пригодных для жизни, тоже нет. Ни в одной звездной системе. Нам стоило неимоверных средств и усилий понять это. Не узнать – понять, ощущаешь разницу? Так вот, если твои современники будут думать, что они знают… Ваша цивилизация зарулит в крепкий тупик. Может быть, худший, чем тот, в который она действительно завернула, породив нашу цивилизацию.
– Ты болтаешь как профессор в универе. – Маруся поднялась, молча подхватила кошку и ушла в свою комнату. Я подумал, она обиделась на меня за то, что Создатель не счел нужным сотворить иные миры и иных носителей разума. Каких-нибудь мыслящих полипов или разумную пыль. Что ж, здесь я ничем ей помочь не мог.
Но то, что она заронила во мне… Это могла бы быть роскошная идея.
Я быстро учился смотреть на нее не глазами энтомолога, поймавшего ценный и хрупкий экземпляр насекомого, а глазами… ну, скажем, хм, спутника – равного мне. Энтропия существования в замкнутом пространстве и в безделье меня совершенно не заботила. Так же как и то, что творилось снаружи. Они там, по-видимому, немного успокоились и решили перейти на дальние подступы, прячась в лесу. Тактика пассивного выжидания. Ы прошерстил все коммуникационные каналы этого мира, но не нашел ни единого упоминания о нас – и разочарованно высказал глубокое недоумение по этому поводу.
Маруся совершенно освоилась с н-конструкторами и каждый день вгоняла меня в кратковременную прострацию сногсшибательными наворотами одеяний. То это был длиннющий шлейф из канцелярских скрепок (по ее словам), переползающий за ней из коридора в комнату и обратно, то узенькая цельнометаллическая полосочка на груди или набедренная повязка из почти настоящих шкурок бананов, то кордебалет цветастых перьев за спиной. Мне очень хотелось верить, что она забыла о своем страхе перед будущим и начала получать удовольствие от настоящего. Но однажды я убедился в обратном.
– Капитан! – позвал меня Ы. – Что это за чучело?
Я посмотрел. Экран показывал крупным планом человека, отрешенно тычущегося в барьер. Такое выражение лица я видел у тех наших дряхлых старцев, что врастали в землю, превращаясь в живые волосатые пеньки с глазами. Он каким-то образом сочетал в своем облике бессмысленность движений с глубокомыслием мутного взгляда. Таращась, бил ладонями по барьеру с таким видом, будто мы перегородили его обычный прогулочный маршрут. Ы ни с того ни с сего заявил, что это провокация.
– Эй, да я его знаю, – сказала вдруг Маруся. – Это Гриша-Шаман.
– Твой друг?
– Да какой друг, так, попадался на глаза иногда. Олег его знал. Он двинутый.
– Какой?
– Ну, задвинутый на духовном поиске. Торч. Не понимаешь?
– Нет, конечно. Что такое торч? В ваших словарях нет такой лексемы. Только морфема. Но она не…
– Господи, до чего же умники бывают тупыми! Торч – тот, кто торчит.
– Понятно. А где торчит?
Маруся вздохнула и постучала пальцем по голове.
– Вот тут. Не видишь, что ли, у него на физиономии все написано. Опять поганок нажрался и двинул на поиски сатори.
Это слово было мне знакомо.
– Эзотерик. Я понял. Или гедонист? – Я еще раз посмотрел на экран. – Нет, эзотерик. Категория людей, к которым я не питаю уважения. Не возражаешь, если мы оставим твоего знакомого в покое?
Но Маруся неожиданно сжала губы и процедила:
– Впусти его.
– Прости, но… для чего? Я тебе уже объяснял…
– Впусти его. – Изрекла тихо и с надрывом.