Чтение онлайн

Я и ломал – несколько часов спустя она застукала меня скукожившимся над тейоном. Это была маленькая, переносная модель, которую я всегда таскал в кармане. Тут, на корабле не нашлось ни одного. Обнаружив это, я был рад, что мой судьбоносный сомнамбулизм в ту памятную ночь не помешал мне натянуть штаны. Тейон был отличным средством освобождения от бремени земной реальности и, наоборот, верным способом поставить мозги дыбом, если они слишком вялые для решения определенных задач. Ы в силу своего невежества в теофизике относился к тейону с подозрением, но мне удалось убедить его, что это не разновидность экзонаркотика.

– Что это?

Пришлось свернуть реконструкторские работы в голове.

– Тейон, – ответил я не так чтобы очень охотно. – Если хочешь понять его назначение, соедини в одно целое ваши молитвенные дощечки – иконы, да? – символы мироздания восточной религии – мандалы, да? – и, ну, например, музыку постижения, если у вас есть такая. Тейон – это «Обитель Совершенства». По-вашему – «Жилище Бога».

– Ясно. Вы там все чокнутые на какой-то странной религии. Опиум для народа. Дремучий лес. У вас что, сильно неразвиты представления о мире? И такая беспомощная наука? Вы такие глупые, да? Как эти, в романе Уэллса. Элои.

– Не знаю, как в романе, а у нас уже триста лет реализуется программа совершенствования мозга. Каждая новая генерация имеет индекс интеллекта выше, чем у предыдущей. У вас это называется гениальность. Уже несколько сотен лет у нас рождаются дети с мозгом гения.

– Хочешь сказать…

– Хочу сказать, что по вашим меркам я – гений.

Я все-таки поскромничал.

– А я королева английская. Будем знакомы. Мой статус лучше – я одна тут такая. А у вас, наверно, куда ни плюнь – в гения попадешь.

– Не угадала. Триста на двадцать четыре – семь тысяч двести человек.

– Что, ваши бабы ленятся рожать? Доэмансипировались.

– Нет, это Программа Ограниченного Воспроизведения. Мы не можем себе позволить прирост населения больше двадцати четырех человек в год. Ведь мы не умираем.

– Бедняги.

– Кстати, усовершенствованный интеллект нам нужен именно для решения этой задачи – поиска Смерти. Проблема ставится перед каждым, кто входит в сознательный возраст. И ответ ищется самыми разными путями.

– Слушай, это какой-то бред. Зачем искать смерть? Или, в конце концов, прекратите хлестать свой эликсир бессмертия.

– Нет никакого эликсира, – грустно ответил я. – Существует теория, что бессмертие постигло нас в качестве наказания.

– Нда? Как интересно. А кто и за что?

– Никто, кроме Создателя, очевидно. А за что… Давай я тебе об этом в другой раз расскажу?

Вообще-то мне совсем не хотелось об этом говорить. Все это были только предположения теофизиков, и, кроме того, кому охота посвящать других в свои полузабытые грехи?

Маруся показала на тейон.

– Значит, ты медитируешь над этим шариком? А из чего он?

– Ни из чего. Тот же самый разрыв пространства. Вот эти дуги создают эффект антикомпрессии. А шарик – видимая граница разрыва, внутри него – Внемир.

– Дом Бога?

– Ну, вообще-то это просто символ. На самом деле Внемир, обитель Совершенства, находится еще и вне времени, а разрывать континуум времени мы не умеем. Только сжимать. Но в любом случае попасть туда можно только после физической смерти.

– Атас, – мрачно сказала Маруся. – Загробная жизнь? Я в это не верю, имей в виду.

– Почему?

Для меня самого это было невозможно – не верить. Я просто знал. И весь мой мир знал. Фактически это знание было сутью моего времени. Странная религия, как она назвала это, – изымите ее, и мой мир опустится до примитивного состояния разнузданной анархии третьего тысячелетия. Вакханалии примитивной материи, заменившей Бога. Абсолютизации кратковременной тленной жизни. Одушевленный прах, сделавший себя объектом собственного поклонения. Абсурд.

Этот абсурд и есть предположительно та вина, за которую мы были наказаны бессмертием.

– В это трудно верить. – Маруся пожала плечами. – А можно его потрогать?

Она протянула руку и осторожно приблизила палец к дугам тейона. Отдернула, словно обожглась, потом снова попробовала. Погладила мягко светящийся шарик.

– Гладкий. И теплый, – сказала она удивленно, убирая руку.

Я выключил тейон, шарик исчез.

– Ну, – сказал я, – по-моему, тебе пора познакомиться с моими владениями.

– Валяй, – отозвалась она.

Я навалял ей полную культурную программу. «Экзотика» начала пятого тысячелетия лилась на нее как из душа. Тем не менее она стоически приняла все, чем я изволил хвастаться (хотя я не хвастался). Особое внимание я уделил ознакомлению с н-конструкторами и пищевыми комбайнами. Тайно я, разумеется, надеялся, что она как женщина увлечется кулинарией или, например, конструированием одежды, или созданием каких-нибудь приятных безделушек. Ы заверил ее, что таких неограниченных возможностей в области легкой и средней промышленности, как у него, она нигде в этом мире не найдет.

В конце экскурсии мы поднялись в смотровую кабину наверху. Она смогла непосредственно взглянуть на то безобразие, что творилось вокруг. Кабина имела цилиндрическую форму и прозрачные стенки. Обзор был отличный.

– Они нас могут увидеть? – спросила Маруся, глядя на кучку сородичей, о чем-то толкующих у барьера.

– Нет, стенки поляризованы.

Она посмотрела себе под ноги и вокруг.

– Да он же не больше сарая! – ахнула она, имея в виду размеры Ы. – Где же там все помещается? Я думала, он с половину футбольного поля.