Чтение онлайн

Шаринец исподлобья смотрел на него, Миша отметил про себя и это: замечание о Белке обеспокоило Шаринца.

– Что ж, по твоему: Белка была заодно с Витькой? – спросил Шаринец.

– Так ведь сам знаешь, из его компании.

– Убивала, выходит, заодно? Девчонка?

– Разве я говорю, что убивала? Я говорю: ребят по следователям затаскают. А насчет Белки я вообще хотел с тобой поговорить.

– Чего говорить-то? – насторожился Шаринец.

Мише было важно не то, что говорит Шаринец, он не проговорится, важно, как говорит.

– Ее могут взять на фабрику – не хочет. Что посоветуешь?

– А я при чем? Почему ты ко мне?

– Говорят, ты имеешь на нее влияние.

– Кто говорил? Ну! – грубо спросил Шаринец.

Миша усмехнулся:

– А ты чего на меня кричишь?! Думаешь, я глухой? Может быть, ты сам глухой? Могу так рявкнуть, что у тебя барабанные перепонки лопнут. Знаешь, что такое барабанные перепонки? – Миша протянул руку к уху Шаринца. – Вот тут они у тебя, ты ими слушаешь, а лопнут, ничего не будешь слышать, глухим навсегда останешься. Понял?

Шаринец мрачно молчал.

– Я тебе не мальчик, учти, – продолжал Миша, – не Шныра, не Паштет. Мне говорили, что ты имеешь влияние на Белку. Кто говорил? Витька Буров говорил, вот кто! Витька говорил, что Белка тебя слушает, вот я и прошу: уговори ее пойти работать на фабрику, хорошее дело сделаешь.

Мишкино объяснение, по видимому, удовлетворило Шаринца, и он спокойно сказал:

– Не маленькая, сама все понимает об себе. И не знаюсь я с ней, она с Витькой была. В Крым, дураки, собирались, на солнышке позагорать, вот и загорает, бандюга!

В говорливости Шаринца Миша почувствовал возбужденность человека к чему-то причастного, в обвинениях Витьки – фальшь, в злорадстве – торжество мстителя. И его осведомленность, кто где был в ту ночь, и его беспокойство о Белке…

На другой день, в школе, Миша отозвал Шныру в сторону.

– Можешь узнать: говорила Белка Шаринцу, что Зимины уезжают на дачу?

– Если она Шаринца навела, разве она признается? – усомнился Шныра.

– Это верно. А могла она навести Шаринца?

– Не знаю. Только Витька ни при чем, это точно.

– Хочешь Витьку выручить?

– Спрашиваешь!

– Следи за Шаринцом и Белкой.

Шныра исподлобья посмотрел на него:

– Шаринец узнает – убьет.

– А ты так, чтобы не узнал. Белке ничего не говори. И Фургону.

– Я с Паштетом, – подумав, сказал Шныра.

– Не продаст?

– Он верный, любит Витьку.

В карты Валентин Валентинович тоже не играл. Есть карточные игры, в которых требуется умение, но надо ломать голову, а свою голову Валентин Валентинович берег для кое-чего более существенного.

Но местонахождение игорного притона, где играл Красавцев, было ему известно.

Два раза коротко он позвонил в дверь.

Настороженный женский голос спросил:

– Кто там?

– От Антониды Аристарховны, – паролем ответил Навроцкий.

Дверь открыла дебелая накрашенная женщина – хозяйка заведения.

За ярко освещенным столом сидели игроки.

В углу, на маленьком столике, стояли вина и закуски. Туда и подсел Валентин Валентинович, дожидаясь конца игры.

Ждать пришлось долго, но он никуда не спешил. От него не ускользнул настороженный взгляд Красавцева; тем спокойнее и невозмутимее выглядел он сам, респектабельный молодой человек в черных лакированных ботинках с гетрами на блестящих пуговицах.

Наконец Красавцев подошел к столику, налил рюмку водки, стоя выпил, вполголоса спросил:

– Зачем вы здесь?

– Повидаться с вами, – весело ответил Валентин Валентинович.

– Присядете?

– Нам незачем видеться, – ответил Красавцев, однако сел.

– Мне трудно жить, не видя вас.

Валентин Валентинович покачивал ногой в лакированном ботинке.

– Ваши шутки неуместны.

– Шутки уместны в любых обстоятельствах, дорогой Георгий Федорович, тем более уместны они в обстоятельствах комических.

– О какой комедии вы говорите?

– Сидите с убийцей Зимина, спокойно пьете водку и закусываете селедочкой с луком.

– А что прикажете делать? Закричать: держите его!

– Идея! Это будет забавно.

Красавцев вытер губы салфеткой.

– Что вы хотите мне сказать?

– Вы должны твердо уяснить: никакого, повторяю, никакого отношения к происшествию я не имею. Будь я хоть мало мальски причастен, меня давным давно не было бы в Москве, вообще не существовало бы никакого Валентина Валентиновича Навроцкого. Неужели вы этого не понимаете? Чушь! Ерунда! Какие основания у вас связывать меня с этим делом?

– Вы настаивали, чтобы я передал документы Зимину.

– Документы лежат на столе, никто их не тронул.

– Вторые документы. А первые?

– Они пропали с портфелем и, вероятно, из-за портфеля. Зимин стал бы нашим человеком, поверьте! Но впутался негодяй, мальчишка, бандит, какой-то Альфонс Доде, черт бы его побрал, все испортил. Я не знаю деталей; не хочу знать, меня это не касается. Я чист! А поскольку чист я, чисты и вы. Стыдно паниковать, Красавцев!

– Не стыдите меня, пожалуйста! – вспылил Красавцев. – Много на себя берете. Я не утверждаю, что вы имеете отношение к происшествию, как вы изволили выразиться. Но оно имеет отношение к нам. Пока все не закончится, не уляжется, я ничего не могу делать и не буду делать. И вам не советую появляться на фабрике. Исчезните на время.

– Исчезнуть? Мне? Когда я ни сном ни духом! Красавцев, будьте мужчиной, не теряйте головы! Все должно продолжаться, как было.

– Что именно?

– Пять вагонов.

– Вы с ума спятили?

– Извините, это вы деморализованы убийством Зимина, все это видят, между прочим.

– Все равно придется переждать, – уже спокойнее ответил Красавцев.

– Назначен новый инженер, надо к нему присмотреться.

– Наоборот, – возразил Валентин Валентинович, – сразу ограничьте его: твое дело – производство, мое – сбыт.