Чтение онлайн

Хаос. У меня мгновенная реакция тела на это раздражение. Высыпала всякая гадость на спине.

Вечер. День к концу.

В России всеобщий, всепоглощающий хаос. Или свобода?! Всепоглощающая духовная и душевная свобода. Кажется, ближе! Россия – это истовая и пронзительная свобода во всем. Эманация свободы и света. От всего и во всем.

На остановке. Подошел троллейбус. Открываются двери. Впереди меня согбенная старушка в темно-синем длинном до пят платье. Навстречу такая же в светлом платье с чем-то пестрым на руках.

Всплывают в голове слова: «Многострадальный народ российский…» – Сказанные на службе седым сербом священником в православном храме Святого Пантелеймона в кельнском районе Porz.

Вхожу в троллейбус, почти ничего не видя перед собой, слезы застят глаза. Выбираю уголок слева от входа. Милые мои, любимые люди. Как же я вас люблю. Вы жертвуете собой, давно, тяжко и терпеливо. К чему вас ведет жертва ваша? Что вы строите? К чему ваша жертва, чему потребна? Куда вы идете? Куда мы все идем? Что мы хотим?

Вспоминаю «На ранних поездах» Бориса Пастернака. Про себя читаю.

«В горячей духоте вагона// Я отдавался целиком// Порыву слабости врожденной// И всосанному с молоком.// Сквозь прошлого перипетии// И годы войн и нищеты// Я молча узнавал России// Неповторимые черты.// Превозмогая обожанье,// Я наблюдал, боготворя.// Здесь были бабы, слобожане,// Учащиеся, слесаря.// В них не было следов холопства,// Которые кладет нужда,// И новости и неудобства// Они несли как господа.// Рассевшись кучей, как в повозке,// Во всем разнообразьи поз,// Читали дети и подростки,// Как заведенные, взасос.// Москва встречала нас во мраке,// Переходившем в серебро,// И, покидая свет двоякий,// Мы выходили из метро.// Потомство тискалось к перилам// И обдавало на ходу// Черемуховым свежим мылом// И пряниками на меду».

Вот и ответ. Вот и ответ.

Очень умная пресса в России. Хотя злая и нелицеприятная, очень жесткая, часто провинциальная, упрощающая понятия и события, приводящая разнообразие к однообразию.

А главное! Информативно сильная. Все изменения в стране начинаются с прессы.

Прежде всего, газеты, как наиболее динамичные организмы, реагируют на изменение ситуации в стране, на новый нарождающийся спрос на патриотизм, великодержавие и самость. Газета «Известия» вспомнила свои традиции начала тридцатых, конца пятидесятых и начала шестидесятых. «Известия» отражают вновь мир. И слегка политизируют свою позицию по всем вопросам бытия.

Старшие дети. Очень по ним соскучился. Хана вновь нездорова. Вновь кожа лица зацвела болезненным цветком. Эстер в ужасном душевном состоянии. Сразу куча проблем. Ханечке нужно покупать туфли, вещи, ее надо лечить. Обмен веществ – её беда, наследованная. Их мать за ними смотрит. Жаль, не передает им тонкостей духовного мира. Но удерживает их души в состоянии достаточного покоя и на дороге к Богу.

Всё. Я совершенно свыкаюсь с домом.

Резкое отличие нашего мира от западного. Зарегулированного западного мира, удобного в колее, но практически несуществующего вне колеи. Поэтому западный мир столь жесток по отношению ко всему инородному, ко всему, что не вписывается в западные представления, в западный стиль, в западную мораль, в западные принципы жизни и обстоятельства, ей сопутствующие.

Свыкся с домом. Россия – это совершенно не регулированный мир. Он, действительно, свободен, он, действительно, свободен духовной свободой, не назывной.

Хотя внешне всё убого, бедно. Нищие люди, в основном. Бедно большинство. Это и успокаивает.

Очень острое и щемящее чувство дома. Россия.

042099. Ведь горе. Такое горе, что все слова кажутся случайными, лишними, пустыми и ненужными. Горе. Внутри все сжалось до размеров ничто. Душевное онемение.

Сегодня ночью у Сарры случился выкидыш. Вызвали машину «скорой помощи».

В 2.30 ночи её забрали, я посадил её в машину со словами – «я тебя люблю». Я не мог оставить Веру, которая спала дома и, которая уже успела подхватить дома какую-то заразу. Сарру привезли в больницу и сразу же на операцию, а в 4.30 уже отвезли назад в палату. Она очнулась после наркоза. И уже никого нет! Через полтора часа позвонила мне, добредя до внутреннего больничного настенного телефона.

Первые ее слова: «Я – жива! Ничего нет. И никого. Прости меня».

Во время операции я молился больше часа. На коленях. Уснул как раз в тот момент, когда закончилась операция, я почувствовал, что Сарра жива, всё обошлось. Господь милостив – сохранил Сарру мою. А ребёнка нет. Господь дал! Господь взял!

Не сберегли мы. Стало быть, не ждали, не чаяли. Не любили. И не захотел Господь нам дать ребёнка. Грешны мы. Стало быть, я.

Я – не ясен, не точен, не умен, не чувствителен, не прозорлив, не внимателен, не предчувствую горя и беды. Что-то не сделал, чтобы уберечь Сарру. Или не понял, или не почувствовал, не сумел почувствовать. Боже! Храни Сарру мою. Господи! дай мне мужество видеть правду, осязать истину, чувствовать мудрость, идти по дороге веры и любить.

Ощущение. Я ничему не удивляюсь. Будто я вступил в реку или на перевал, которые ожидал встретить на пути. Будто выполняю привычное или ожидаемое, собираю Сарру в больницу, сажаю в машину «скорой помощи», жду звонка, даже молюсь привычно, говорю с ней, думаю о её больнице, о её палате, об уколах, о смерти ребёнка. Будто я всего этого ожидал, будто я готов.

Да, я оказался готов.

Сарра в больнице. Я с Двойрой.

Беда. Отрезвление. Вера. Боль. Онемение. Вопрос. Кто я? Кто мы? Почему?

Тупое ожидание жизни. Или онемелое ожидание жизни.

Наверное, мы – убийцы. Мы убили нашего ребёнка своим половым актом 10 апреля после визита к Barbara. И это в тот день, когда небеса замирают и ангелы оплакивают смерть Сына Человеческого. Пока мы наслаждались, ребёнок наш умирал. Это – моя слабость. Мне не достало силы. Мы насладились смертью.

Вечером позвонила какая-то родственница Сарры. Мелкая душонка, пыталась что-то съязвить. Очень симптоматично. Мелкий род, род маленьких и неблагородных людей, род мещан, не способных на высокие порывы, на сочувствие. Не могущих даже разделить наше горе.