Всадник
Шрифт:
Вода несла информацию, я стал водой и потерял свое «Я». Потом вынырнул и нашел снова, но конечно это был уже не я, какой-то джентльмен, просветленный и отчего-то грустный. Потом меня накрыло волной времени, и мой серфинг перевернуло и потащило вверх, туда, где уже вовсю разгоралось подземная радуга.
Спектр цветов менялся, переходил в иные состояния, превращался в самые различные предметы, был моим страхом, и болью, был радостью и сном, был разочарованием и надеждой, был силой и смертельной усталостью, был кровью и весенним ветром...
Ветер налетел неожиданно, но вполне естественно, как любовь. Он завертел мои бренные останки. Или уже не мои? И понес куда-то вглубь космоса, вокруг были только самые отдаленные галактики. Звучит глупо, но кто-то решил, что это так, и это стало так. С тихим ужасом я вдруг понял, что этим кто-то был я... Прежний.
И вот тогда все и кончилось. Как-то сразу и резко, словно окончился какой-то рубеж. И я свалился на поверхность планеты. Не знаю какой, но возможно это была земля. Или нет, похоже, это какая-то часть другой незнакомой планеты... Мммм, под названием Асфорест.
Почему Асфорест? Что за дикое название из-за этих бесконечных сдвижек во времени и пространстве, случайно (нет закономерно) попало (проникло) на землю?
Ну и пусть, ну и ладно. Поверхность эта напоминала, все тот же каменный пол, с которого Александр Маношин стартовал в открытый космос.
Самое дурацкое, что первой мыслью было:
« Ну и что?»
Причем не «ну и что дальше?», а именно банальное « ну и что?».
«А ничего. Мой личный Апокалипсис».
...Агнец, отворяющий семь печатей... и явились семь Ангелов. И два свидетеля сего могли пророчествовать 260 дней.
Это еще что такое?
«Все то же».
Кто говорит со мной? Вера?
«Вера умерла».
Нет!
«Да. Это ты сам с собой говоришь. Тут это можно».
...Они все были здесь. На этом пути. Все скелеты моего последнего шкафа. А напротив каждого стоял еще кто-то.
Карлыч улыбался своей немного заискивающей улыбкой прямо в лицо абсолютно незнакомой мне неприятной старухе в черной шляпке с вуалью. У нее был хищный нос, и мне стало жаль нашего бедного профессора.
Какой-то старлей в вылинявшей полевой гимнастерке, огромный и немного неуклюжий с удивлением рассматривал Коновалова, окровавленного, истоптанного конскими копытами, но все еще сжимающего в руке гномий топор.
И женщина с тяжелой лопатой, взъерошенная с потеками туши на лице, она смотрела на Одинцову, и почему-то руки ее были в земле.
Вот так, наверное, это бывает. И плевать на то, что я знал, что так нельзя, так не по правилам, какие тут к черту правила?
Они смотрели друг на друга и на меня одновременно, и не двигались. Потом двинулись, каждый к своему партнеру, что ли. А я стоял, как вкопанный. И тут что-то явственно треснуло, и я почувствовал, что кто-то приближается ко мне на громадном коне невиданной красоты и породы...
А дальше пыль и звуки далеких или близких разрывов, и какая-то муть, и странные плоские фигуры на стенах пришедшие в движение.
Движение...
И я оказался как бы вне всего этого действа. Я просто разделился.
Кто-то позвал меня:
– Марсильяк!
И я сказал:
– Вуаля.
Боже, это все было?..
х х х
Если ты уже дошел до края,
Не спеши открыть ворота рая.
Не спеши их открывать не надо,
Это могут быть и врата ада...
( А. Маношин Стихи)
...Ужас, охвативший меня, сменился немой печалью, я был не в силах оглянуться, но твердо знал, что Они смотрят на меня. Я знал, что наступил мой личный Апокалипсис, но порошок Семян жизни был на мне, и потому все должно произойти именно так, а не иначе. Я не мог оглянуться, просто не мог! Понимаете?
Но все-таки я оглянулся. Или это снова были пространственные чудеса. Не знаю... То есть... как вам сказать? Зная, что ничего не увижу, я все-таки оглянулся.
«Ну, что же вы? Хей!» Я сосредоточился и представил их всех там, среди белых столбов клубящейся пыли от рухнувшей пирамиды и...
Я никогда не был особенно религиозным и набожным, думаю все это уже поняли, но сейчас мне ужасно захотелось помолиться. А я как назло не знал ни одной молитвы. Боже всемилостивый всемогущий... Не то... Как же там...
...Иже еси... Нет не вспомнить...
И вдруг... Слова явились сами.
... Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполнявши всякое животное благоволения. Аминь!
Слова приходили сами собою, легко, словно знал я их всегда и верил в их волшебную силу. Щеки мои стали мокрыми, я забыл уже как это бывает, и тем не менее, не стеснялся. Кого? Да самого себя, кого же еще. Мне показалось, что в этот миг я наконец понял, что означает слово Благодать...
Христово Сознание входило в меня.
...А Конь уже танцевал подо мной, и я чувствовал его нетерпение, я чувствовал, что все уже кончилось, и в то же время чувствовал, что... все только начинается. Они были там, и они смотрели на меня, я протянул невидимую руку, и гробница Фараона перестала рушиться, на миг, но этот миг мог стать вечностью, и я продлил его, и засмеялся. Сквозь слезы. И сжал кулак и кажется, кому-то грозил, и невидимое ухо услыхало, и взгляд, данный космосом, увидел их так ясно, что захотелось зажмуриться, но эти новые глаза не могли жмуриться. И кэп покачал головой и смущенно пожал плечами, мне не нужно было говорить, а ему все было понятно, он покачал головой отрицательно и положил разрубленную руку на плечо старлея.
« Нет смысла Всадник,- говорил кэп,- я снова на Пути, и здесь у нас похоже перекресток. Все хорошо... Саня...»
И они замерли как изваяния, как два истукана с острова Пасхи, и глядели на меня спокойно и ободряюще.
Я кивнул им мысленно, и они пропали, спокойно, как исчезающие за горизонтом пароходы.
Старуха меж тем сняла свою шляпку и я увидел, что волосы у нее абсолютно седые. Она взяла под руку профессора и повела куда-то по зеленой тропинке, а Карлыч смущенно кивнул мне и растерянно пожал плечами.