Чтение онлайн

Лекарь, служивший Аристоклу, прилагал все усилия, чтобы излечить меня. Но такие раны, какие нанесла мне Волчица, не заживают годами. Несмотря на усилия лекаря, я на протяжении почти всего плавания метался в лихорадке, терзался кровавыми видениями. А когда приходил в себя и видел над собой голубое небо, я прислушивался к плеску волны за кормой. И даже в шуме моря чудился мне гул сражений, слышались призывы и рев боевого рога моего вождя.

Так, мечась между бредом и явью, я сумел восстановить в памяти кое-что из своего прошлого, правда, отрывочно, не полностью. Я вырос в племени волколаков на севере Медового Острова, или Альбиона, как многие называют его, и о своей юности не помню почти ничего до того момента, когда явилось предо мной светлое видение: чудесная и прекрасная Морана, дочь короля Эринира. Ей, последней наследнице Туата де Дананн, которых люди зовут Дивным Народом, было отдано мое сердце. Была она юна и восхитительна, холодна и надменна. Я оставил свое племя и бросился вслед за несбыточной мечтой.

Стоит ли теперь винить ее во всех моих бедах? Так уж устроена моя натура: мне нужно найти виновного, кого угодно, кроме меня. Это она, Морана, привела меня к тому, что я стал сначала рабом Бренна, ее супруга, человека, которого я ненавидел всей душой, а после ее смерти был вынужден остаться с ним в его крепости Каершер. Сколько лет прошло со дня ее смерти и что так крепко привязало меня к Бренну, я не вспомнил, но в боях под Римом я сражался рядом с ним плечом к плечу и был уже самым преданным его сподвижником и телохранителем.

И был еще в моих видениях сам Гвидион, мой добрый маг, и я непременно хотел бы поведать о нем, но как можно рассказать о солнечном свете, ослепившем тебя?

Морские путешествия обладают сотнями недостатков и лишь одним достоинством: когда-нибудь они заканчиваются. И хотя во время самого плавания это казалось невероятным, но и оно подошло к концу. Наступил день, когда корабль причалил, меня вынесли на берег и уложили на влажный песок. Я лежал, смотрел на небо и предавался самым горьким мыслям по поводу своей болезни. Мне хотелось немедленно оказаться на Медовом Острове, среди его зеленых холмов, обратиться в волка и бежать, бежать сломя голову, наслаждаясь запахами трав, звоном птичьих трелей. Но теперь я находился далеко от своей родины, брошенный один среди чужаков, больной, беззащитный, не имеющий сил даже подняться с этого мокрого песка.

Когда эллины закончили перетаскивать вещи с корабля на телеги и все были готовы к продолжению пути, двое рабов подняли меня и положили на дно запряженной парой лошадей повозки, отдаленно напоминавшей колесницу. Лошади, учуяв меня, испуганно дернулись из стороны в сторону, норовя избавиться от страшного груза, прядали ушами, а затем поднялись на дыбы и внезапно понесли. Возница вывалился, не справившись со взбесившимися животными. А я лежал на полу повозки, обессиленный, и не мог даже подтянуться к ее краю, чтобы спрыгнуть. Лошади, так же как собаки, ужасно плохо переносят близость волка. Сейчас, перепуганные, они мчались, не разбирая дороги, не в силах избавиться от преследователя, который валялся в их повозке, перекатываясь от стенки к стенке. Несколько всадников, встретивших нас у причала, пытались догнать взбесившихся животных, но их собственные лошади тоже, точно ополоумевшие, переставали слушаться хозяев. Моя рана на плече открылась, и повязка набухла от крови. Наконец, превозмогая боль, мне удалось перевеситься через край повозки, и я, на всем скаку, вылетел из нее и, упав на каменистую поверхность земли, покатился.

Я лежал, скрючившись от боли, на земле. Перед глазами все плыло, к горлу подступила тошнота. Я ждал, что кто-нибудь наконец подойдет ко мне, поднимет меня, перевяжет. Но люди и животные в ужасе толпились в стороне возле других повозок, так и не решаясь оказать мне помощь. Взбесившихся лошадей поймали, успокоили, а я все лежал в пыли посреди дороги, истекая кровью.

Наконец Аристокл хлыстом заставил двух рабов приблизиться ко мне. С ними подошел лекарь. Теперь, узнав, что я волк, он дрожащими руками снимал с меня повязку, пока рабы готовили подстилку и воду. Лекарь остановил кровотечение, приложил к ране пучки трав и новой тканью перевязал меня. Рабы смастерили носилки и несли меня в них, изрядно отстав от остальных путешественников. Я опасался, что они сознательно замедляют шаг с намерением, избавившись от присмотра хозяина, выкинуть меня в какую-нибудь канаву. Но, слава богам, этого не случилось, и к вечеру следующего дня наш маленький караван завершил свое путешествие.

Селение расположилось на живописном холме и носило название Озера. Столь чудесным именем оно было обязано луже с грязной, застоявшейся водой, хлюпающей на дне небольшой вмятины перед холмом. На берегу была выстроена господская усадьба, и нескольких жалких глинобитных домишек облепили ее со всех сторон. У ворот уже стояли ожидавшие гостей воины с факелами. Сразу за воротами открывался большой двор, на котором расположились внушительные хоромы и множество построек. Скот уже пригнали домой, двор оглашался блеяньем овец и конским ржанием, доносившимися из хлева и конюшен. Сквозь распахнутую калитку в задней стене этого хозяйственного двора виднелись ровные овощные грядки и аллеи кустов.

Нам навстречу высыпала челядь, приветствуя Аристокла и стараясь услужить ему. Аристокл пригласил меня в дом. За время пути по земле я успел немного отдохнуть и набраться сил. Поэтому я сполз с носилок, предпочитая передвигаться самостоятельно, и прошел вслед за эллином.

Дом был сложен из огромных отесанных бревен. Потолочные балки поддерживались массивными колоннами. Помещение освещалось пламенем десятков огней, разведенных в напольных каменных светильниках. Стены были завешаны золотыми тканями и дорогим оружием. Незаметно оглядывая все это великолепие, я придал себе невозмутимый вид, так, будто бывать в подобных дворцах мне привычно и его роскошь нисколько не трогает меня. Впрочем, отчасти это было правдой. Что до роскоши, то к ней я действительно был равнодушен, поскольку не умел ею пользоваться. Хозяин так и не появился, и Аристокл, видя мою озабоченность этим, сказал:

— Хозяин дома человек пожилой, а мы приехали довольно поздно. Нет надобности беспокоить его и поднимать с постели. Ты гость, Залмоксис, и о тебе позаботятся. Обращаясь к худому, ссутулившемуся мужчине, с самого начала вертевшемуся вокруг нас, Аристокл продолжил:

— А, Фестр, приятель, как поживает хозяин? Ты отведи моего друга в гостевые покои, дай новые одежды и предоставь ему все, чего он пожелает.

Фестр растянул губы в самой приветливой улыбке и произнес бездушным скрипучим голосом приглашение следовать за ним. «Такой голос, наверное, должен быть у старого высохшего пня», — подумал я и побрел за Фестром.

Великолепный дом состоял из трех основных строений, соединенных между собой. Первое предназначалось для хозяина и его семьи, второе — для гостей, а в третьем жили слуги.

Фестр, и видом своим напоминавший ссохшийся пень, шел передо мной, слегка покачиваясь, поскольку его кривые маленькие ножки с трудом несли длинное тело. Он проводил меня в крыло для гостей, отдернул полог одной из комнат и кивком предложил мне войти. Посередине большого квадратного помещения возвышалась лежанка, устланная шкурами, на полу стояла посуда: кувшины с водой и прочая утварь. Окон в комнате не было, освещалась она двумя тусклыми масляными светильниками.

Крайне утомленный своим непродолжительным пребыванием на двух ногах, я лег на кровать, ощутил под собой толстый слой соломы и с удовольствием уснул бы, если бы Фестр все еще не торчал возле входа в комнату. Он неодобрительно поводил носом, принюхиваясь, потом вновь растянул губы для улыбки и злобно проскрипел:

— Господин Аристокл будет рад видеть своего друга за ужином, после того как тот сходит в купальню и сменит одежду.

Я наконец догадался, к чему принюхивается скрипучий эллин, и сделал вид, что не понимаю слов Фестра. Но потом, поразмыслив, я все же с сожалением поднялся со своего ложа, решив, что отказ мой сочтут неучтивостью. И, несмотря на отчаянное желание уснуть, я потащился за Фестром по очередному коридору этого гостеприимного дома.