Чтение онлайн

— Все так.

— В смысле, никто тебя не увольнял.

— Именно.

— Так вот знай. Я разочарована. Очень разочарована.

— Можешь, пожалуйста, найти мне какую-нибудь другую работу?

— Я ничего не могу тебе найти! — Фаррен смеется, потом вздыхает: — Милая, — я слышу, как она стучит ногтями по столу, наматывая телефонный провод на указательный палец, — мне не стоило даже отвечать на твой звонок, — последнее она шепчет уже совсем тихо.

Я надеюсь, ее мягкая интонация — это хоть какой-то намек на спасение и я еще могу сделать что-то, чтобы все исправить.

— Я могу все исправить! — говорю я. — Как я могу все исправить?

— То, что ты свалила просто так, нехило испоганило всю работу. Понимаешь?

— Понимаю.

— А мне кажется, не понимаешь.

— Просто скажи, что мне сделать, и я сделаю это. Что угодно. Ты же меня знаешь, я та еще зануда.

— Ну так отправляйся назад в прошлое и сделай так, чтобы ничего этого не случилось. Потому что ты тут со всей определенностью вставила себе палки в колеса на пути к стабильности.

— Правда?

— Девочка, я тебя умоляю. Бросить рабочее место. Заниматься преступной деятельностью без должной осмотрительности. Я не знаю, это тянет примерно на пятнадцать штрафных баллов, а может, даже и больше.

— О, нет. Нет, нет, нет.

— Так, только не плачь, не плачь, пожалуйста, — говорит Фарен, — ты знаешь процедуру для беглых временных. Знаешь ведь, милая?

— Знаю.

— Хорошо. Сверься со своим ежедневником и следуй правилам. Мне пора идти. — Фаррен прикрывает динамик и кричит куда-то в сторону: — Я за пиццу!

— Подожди. Подожди минутку, — говорю я.

— Боюсь, я не могу говорить с тобой из-за этой испоганенной работы. Мы не можем подвергать агентство опасности, ты же знаешь.

— Знаю.

— Прежде всего я должна защищать агентство, понимаешь?

— Понимаю.

— Так что не звони мне в ближайшее время. Не присылай никаких открыток и даже с днем рождения не поздравляй. Просто исчезни. Свали. Уйди. Хорошо?

Фаррен снова прикрывает динамик и кричит: Разумеется, пепперони!

И шепчет мне:

— Я попробую выйти с тобой на связь.

Ко мне возвращается надежда.

— Как ты меня найдешь? — спрашиваю я тоже шепотом.

— А как один человек находит другого в этом бесконечном мире? — спрашивает она в ответ, а потом снова в сторону: — Хорошо, тогда просто возьми вторую половину с овощами!

Прежде чем она отключается, повисает короткая пауза, словно трещина на потолке. Возможно, это ничего не значит, но я предпочитаю думать, что это было замешательство. Я добавляю его ко всему остальному дню Фаррен: к ее пицце, овощам, мясу, ее ногтям, вымазанным мукой и расплавленным сыром. Веселым коллегам, которые кричат: «Утренние обнимашки!» — и собираются в кучу, кладут друг другу руки на плечи и подбрасывают Фаррен в воздух вместе с ее эргономичным креслом. Она скрещивает ноги. «Эй, ребята!» — кричит она. «С повышением! — кричат они и подкидывают ее. — Мы тебя повышаем, потому что мы тебя поднимаем повыше!» — «Да уж вижу», — отвечает Фаррен.

Офис расширяется до размеров моего отчаяния, и Фаррен мгновенно становится всего лишь песчинкой в огромной открытой Вселенной. Вселенную наполняют надежды Фаррен, ее мечты и устремления. Куда она идет на обед? А идет она, куда, мать ее за ногу, сама захочет! Платформа станции метро расстилается перед ней, как ковер-самолет, и несет ее к самому дому, к порогу, квартира ее полна детишек, нет, кошек, нет, ящиков, ящиков и ящиков с лаками для ногтей. Они расставлены в соответствии с радужной палитрой, как на каком-нибудь рекламном буклете. Я это отлично представляю. Она сидит за своим туалетным столиком возле окна с колышущимися занавесками и зажигает свечку с еловым ароматом, выдавливает на ладони каплю увлажняющего крема, покрывает каждый ноготь слоем лака, который защищает и укрепляет кутикулу, затем тонким слоем лака цвета гранита, затем еще одним слоем, а на большие пальцы, в качестве награды за хорошую работу, она наносит три слоя. После чего покрывает все ногти лаком, который ускоряет высыхание. А потом она вытягивает руки перед собой, точно волшебник, ладонями вниз, поворачивает запястья, чтобы поймать порыв ветра от включенного вентилятора. «В этой добровольной неподвижности есть какая-то сила, — думает Фаррен, улыбаясь. — Я не сдвинусь с места, пока не захочу! Мои руки такие же мягкие, как и моя постель! Я забочусь о себе, — думает она и продолжает поворачивать запястья и растягивать пальцы, — это никогда лишним не будет». Она заколдовывает комнату, чтобы та исполняла все ее желания, и в комнате как бы сами собой появляются любимый напиток, любимый телесериал. Потом вдруг откуда ни возьмись появляется толстая записная книжка с заметками, которые Фаррен пишет собственной рукой, ручкой с фиолетовыми чернилами, точно это книга всей ее жизни с лихо закрученным сюжетом. «Сегодня я проснулась», — пишет она так откровенно, точно говорит с Богом. «Я совершенная реалистка», — и это, должно быть, правда. «Сегодня я бросила друга в беде», — это она уже не пишет, она даже не вспоминает наш телефонный разговор, ведь он стал для нее одним из многих в череде разочарований, в череде не оправдавших себя надежд и вложений, в череде других претенденток на работу с такими же, как у меня, недостатками, опытом и ошибками. «Сегодня я ела пиццу, — пишет Фаррен, — она была вкусная».

Когда ногти высыхают, она садится на пол в спортивных штанах, оценивает принятые решения, подсчитывает достижения и просматривает целую череду резюме, чтобы найти мне замену.

Хотела бы я, чтобы у меня был парень-преступник, которому я могла бы сейчас позвонить, но его нет. Я сажусь на скамейку в телефонной будке. В итоге решаю набрать своего самого миролюбивого парня, с которым мы ни разу не поссорились. Он поднимает трубку, немного запыхавшийся, но явно радостный.

— Боже мой, — говорит он, — вспомнишь говно…

— Вот и оно, да?

— Не обижайся, это всего лишь поговорка.

— Не буду. — На самом деле назовешь так человека говном разок-другой, а потом он в него и превратится.

— Знаешь что? — продолжает он. — Никогда не угадаешь. Никогда, ни за что, ни за что. Ух.

— Что такое? Ты в порядке? — Еще одного потрясения не выдержу ни я, ни мое сердце, ни моя голова, да вообще ничто не выдержит.

— Я в порядке! Все в порядке.

— Все?

— Ага. Мы все собрались на хатке по совершенно особому поводу.

— Что за хатка? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Да это же твоя квартира! Нам надоело называть ее просто твоей квартирой. Это как-то совсем скучно и безлико, а для нас ведь она — важное место. Так что мы придумали называть просто твою квартиру хаткой! Согласись, милое название! Сразу понятно, что мы тут делаем! То есть — собираемся вместе. Мы хорошо ухаживаем за ней. Иногда кто-то покупает домашний цветок, или перекрашивает стену, или вешает туда эротическую фотку, или выносит на улицу сломанный кофейный столик с табличкой «БЕСПЛАТНО», или приносит новую кружку взамен разбитой, на которой было написано «Любимая кружка», или разбивает другую кружку, чтобы их было четное количество, или передвигает телевизор в другой угол, или убирает ковер, который не сочетается с остальным интерьером, или ловит мышь под ковром, или оставляет эту мышь жить в качестве домашнего питомца, или вешает над диваном мотивационный плакат, или переносит диван на кухню, или пересылает журналы, на которые мы подписаны, на этот адрес, или пересылает наши покупки на этот адрес, или заказывает что-то из распродажи на этот адрес, или выбрасывает что-то, что по этому адресу уже точно не используют.

— Не используют, — говорю я, — потому что их владелец в отъезде.

Я вспоминаю, как когда-то мой самый миролюбивый парень прибирал в моей квартире. Я показала ему, как мне нравится раскладывать диванные подушечки, потому что мне плевать на многое, а вот на диванные подушечки — нет.

— Покажи мне! — попросил он тогда, готовый на все.

И я показала, что мне нравится, когда две маленькие желтые подушки стоят углом, а позади них — большая перьевая подушка, пуговицами наружу. Я разложила их по центру дивана, через спинку которого перекинула вязаный плед. Когда мой самый миролюбивый парень попытался воспроизвести последовательность, он выложил подушки строго в ряд, точно солдат в строю; выглядело это довольно иронично для такого пацифиста. Подушки по струнке вытянулись вдоль дивана, их бирки торчали в уголках, точно выброшенные белые флаги. И хотя эта дислокация подушек была совсем не такой, как я привыкла, в груди у меня разливалось тепло: мой самый миролюбивый парень так старался, и хоть результат совсем не соответствовал ожиданиям, он вложил в него все свое огромное сердце.