Шрифт:
Уведомление автора
В романе приведены подлинные письма периода 1941–1942 гг., некоторые в сокращении.
Автор глубоко благодарен М. М. Б. за любезное разрешение использовать семейный архив на условиях анонимности.
«Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след…»
И. Бродский
«…И все-таки ведущая домой дорога оказалась слишком длинной…»
И. Бродский
1
…Медленно, с протяжным скрипом, открылась дверь, вторя тихому голосу: «Ни-и-и-ка-а…» — и братишка вошёл в комнату. Лямки коротких штанишек крест-накрест застёгнуты на груди, рубашка перепачкана черникой. «Ни-и-ик?..» — позвал он, и сон исчез, словно погас экран.
Пять часов утра. Перевернуть бы подушку и снова закрыть глаза, но сосед наверху тупо и тяжело протопал над головой. Сейчас он нажмёт рычаг и соскучившаяся в бачке ниагара низринется в унитаз — утренняя рутина. Иногда удавалось переждать его гиперактивность и доспать, однако вечером предстоял самолёт, а завтра — встреча с братом, которому сейчас шестьдесят два, хотя привиделся четырёхлетним и в коротких штанишках на лямках.
…утренний топот неотвратим.
Веронике Подгурской нравилась не только квартира, но и щедрая зелень пустых улиц. Иногда встретится собачник со скучающей псиной на поводке или пронесётся бегун со стеклянным взглядом, устремлённым в бессмертие. Казалось, на праздные прогулки выходит только она да пожилая китайская пара. Плотные, низенькие, они шли, привычно держась за руки, словно так и родились, рука в руке, и с тех пор не расставались. Оба приветливо улыбались Нике, не тратя время на праздный вопрос, как дела: и чужие дела их не интересовали, и ответ заранее известен.
Она вошла в новую квартиру — и сразу почувствовала взаимно однозначное соответствие, словно стены ждали именно её, поэтому не удивилась, когда мебель легко вписалась в места, будто заранее для неё предназначенные. Во второй половине дня приходил почтальон, раз в неделю вывозили мусор. Этажом ниже жила насупленная толстуха лет шестидесяти, всегда ходившая босиком, а вместо прогулки сидевшая на крыльце, растёкшись по ступеньке обильным телом. Дом казался необитаемым: толстуха выходила редко, соседа с третьего этажа Ника ни разу не видела, а нарисовать портрет по слуху не хватало воображения. Каждый вечер обитатель верхней квартиры возвращался домой, тяжело топоча по ступенькам, открывал дверь и сбрасывал обувь со стуком падающих кирпичей. Сосед явно подбирал знакомых, столь же малочувствительных к громким звукам, а по выходным у Ники над головой уверенно, как умело вколачиваемые гвозди, тюкали женские каблуки; даму тоже ни разу не встречала.
— Посплю в самолёте, — пообещала Ника чайнику. Тот гневно забулькал в ответ, выплёвывая кипяток из носика: не верил. Она тоже знала, что в самолёте сна не получится, как не получалось и раньше.
— Хорошо, что ты без свистка — свистеть я сама умею.
Чайник — последний из могикан: обыкновенный, не электрический, по никелированному боку вверх и вниз скользит карикатура на Никино лицо — то толстое, как вымя, то вытянутое в длину. Электрические — те отходчивые: забурлит пузырями — и смолкнет обидчиво, сам себя выключит. Сколько раз дети порывались одарить её электрическим: это так удобно, подумай! Она малодушно обещала «подумать» и оставалась со своим, привычным. Любила всё немодное: тикающие часы со стрелками, кофе в зёрнах, рассыпной чай (сама смешивала разные сорта листьев в жестяных баночках). Из немногих уступок прогрессу признавала компьютер, «умный» телефон и электрическую кофемолку — жизнь коротка, замучаешься перетирать зёрна в ручной. И кофе заваривала по старинке, в медной турке. Целый выводок их стоял на плите, как в далёкие годы детства во многих квартирах на полочках красовались слоники, выстроившиеся в шеренгу по росту.
Раньше можно было поговорить с котом. Он всегда был рядом, на расстоянии вытянутой руки: на кухонном прилавке, рядом с клавиатурой компьютера, по которой иногда лупил хвостом, чтобы напомнить о себе. На диване и в старом кресле кот умащивался рядом с нею и лежал, подтянув передние лапы под грудку с единственным белым пятном на сплошь чёрной шерсти. Появился он в доме трёхмесячным котёнком — крохотный пушистый чёрный мячик. Наташку котёнок отвлёк от подростковых экспериментов: разноцветные носки, старательно разорванная майка, кольца из нержавейки на каждом пальце… Сейчас усмехнёшься, но тогда виделось трагедией. Ника успокоилась, несколько раз побывав в школе: ногти, отливающие всеми существующими или обогащёнными цветами радуги, немыслимые свитера и майки с вычурными дырами, от которых отшатнулась бы Армия спасения, кроссовки с развязанными шнурками, причём обладатели в них не только ходили, но и носились по коридорам, чудом не падая со сломанной шеей. Котёнка назвали Чаплиным, Чаплин быстро превратился в Чапу, не утратив карикатурности своей чернотой и белым пятнышком «сорочки». Коту можно было рассказать: все они там пёстрые, в дырах, с идиотскими фиолетовыми и зелёными волосами, у всех шнурки болтаются — лень нагнуться и завязать, это чёрт знает что, понимаешь? Чапа понимал. Он любил обоих детей и позволял себя тискать и наряжать, таскать под мышкой или на шее, однако неизменно оказывался — руку протяни — рядом с Вероникой, все шестнадцать им прожитых лет. О котах столько сказано и написано, что ни к чему дополнять это жизнеописанием ещё одного котяры, преданного как пёс и незаменимого слушателя её монологов. Кот-психотерапевт.
— Зато от Чапы нелегко было уезжать.
Это было добавлено вслух для чайника — за него Ника была спокойна, если пересохнет, то не от тоски. А при Чапе собиралась тайком, за закрытой дверью спальни, и наполовину уложенный чемодан воровато прятала в шкаф. Он всё отлично понимал — или знал? — потому что тоскливо мяукал и скрёбся в прихожей, льнул к ней остававшиеся до отъезда дни, смотрел укоризненно. Ника звонила из Европы: как вы там, имея в виду всех. «Он не ест», — отвечала дочка. «Мам, поговори с ним, а?» — Валеркина идея, на первый взгляд бредовая, неожиданно помогла. Потом оба рассказывали взахлёб, как Чапа тянулся к её голосу в трубке (какая разница, что она там от беспомощности лепетала), потом пружинно вскакивал и шёл к миске. Звонила каждый день.
Эх, Чапа, Чапка… Как тебе там, в очередной кошачьей жизни?
Многие знакомые сетовали, как однообразна жизнь на пенсии. Ненавистный прежде офис обретал вдруг необъяснимую притягательность, о коей продолжавшие работать коллеги не подозревали. Нике не пришлось томиться в офисной клетке с пористыми, как крекеры, потолками, да и многого другого избежала. До эмиграции преподавала биологию; в Нью-Йорке, после долгой неприкаянности, начала читать лекции по модному предмету — защите окружающей среды. За двадцать пять лет окружающая среда хоть и натерпелась от венца творения, но продолжала бесконечно радовать бездонной синевой неба, запахом хвои, листопадом невероятной красочности… да мало ли чудес? Один лист, пятнистая ладошка клёна на скамейке — само совершенство; природа создала это чудо, благодарный Линней описал.
…За окном хлопнула дверца машины, кашлянул и зафырчал мотор. Судя по наступившей тишине наверху, сосед уехал. В конце дня тяжело и неумолимо прошествует Каменным гостем по лестнице, громко хлопнет его дверь, и потолок содрогнётся от стука. Чем подбита его обувь, интересно? Сегодня, к счастью, Ника ничего не услышит; утро продолжалось, и впереди лежал едва початый день, который завершится самолётом в Европу.
В Городе она не успеет соскучиться по вечерним прогулкам и вспомнит о них только в самолёте по пути домой. Ника давно выучила окрестные улицы, кружила по ним, не переставая удивляться, когда из-за знакомого угла выныривал не замеченный раньше проход ведущий к неизвестному зданию из красного кирпича. Другой проулок останавливался перед оградой, увешанной куртками и свитерами, за которой ребятишки играли в футбол, или капризно утыкался в знак тревожного жёлтого цвета с надписью DEAD END.
Тупик.
Да, появилось время для прогулок, хотя никто не торопил Веронику Подгурскую на пенсию. Вот и сейчас она могла бы вести очередной семинар по антропогенным загрязнениям, а потом сидеть над студенческими работами. Каждый биологический цикл имеет начало и конец, а человеческий век есть не более чем комплимент ибо длится вовсе не сто лет. Пора трезво оценить свои возможности и расставить приоритеты, как сейчас говорят, и не случайно вспомнилась шеренга слоников на чьём-то комоде. Нужно было свободное время, чтобы распорядиться отпущенным сроком: оставалось всего ничего — может, лет пять, а то и меньше. Пять лет — условный срок из советского прошлого, когда время на глазок измеряли пятилетками: то пять лет укладывали в четыре, то в три. Ника предпочитала точность: пять означало пять.