Чтение онлайн

«Скоро совсем упишется», — опасалась Надежда, подошла, намереваясь отвлечь разговором о газетных новостях. Но он уже раскрыл на столе самодельную шахматную доску, достал фигуры, которые в прошлом году перочинным ножом вырезал из коры осокоря.

— Сыграем партийку. Соскучился по шахматам.

— Я же совсем…

— Кататься научилась — в шахматы научишься. Вот смотри: белые у меня помечены поясками из ниток. — Спрятав руки за спину, — в каждой — пешка, — спросил: — Которую берешь? Левую? — Разжал пальцы. — Белые! Твой ход.

— Мне даже не расставить их. И не женское занятие…

— Позволь не согласиться. Ты же — за эмансипацию женщин. И теперь тебе учиться — самая пора: поедем на праздник в Минусу — сыграешь с Эльвирой Эрнестовной. Да, да, она — заядлая шахматистка.

Расставив фигуры, Владимир рассказал об основных правилах.

— А если я захочу сразу ходить лошадью. Что будет?

— Не лошадью, Наденька, а конем. — В глазах Владимира блеснула добродушная усмешка, на которую нельзя было обижаться. — Лошади — у ломовых извозчиков.

— Конь у тебя который? Этот? А это слон? Им куда ходят?

— Начинай с пешки. Хотя бы вот сюда.

Мать с дочерью уже давно пообедали, а тарелка Владимира Ильича все еще стояла, накрытая салфеткой. Надежда, отрываясь от работы, то и дело посматривала в окно: проулок оставался пустынным. Не скрипел промороженный снег, — никто не подходил к калитке.

В сумерки, не утерпев, вышла за ворота…

…Накануне этого дня пришли Сосипатыч, Проминский и Энгберг, стали сговаривать на охоту.

— Зайчишек на островах — тьма-тьмущая! — соблазнял Иван Сосипатрович. — Тропы натоптали, ядрена-зелена, во все стороны! И под кажинным кустиком хоронятся! Приглядишься пошибче — кончики ушек чернеются. Знай лупи.

Проминский, поморщившись, потряс головой:

— Не можна лежачий.

— Лютче гонять, — сказал Энгберг.

— Совершенно верно! — подхватил Владимир Ильич. — Лучше — загоном. Мы втроем встанем с одной стороны, Иван Сосипатрович зайдет с другой, будет стучать, кричать — погонит мимо нас. Ну, а добычу, само собой разумеется, по-братски.

Уехали на рассвете, обещали к обеду быть дома, но и к сумеркам не вернулись. Не случилось ли чего? Говорят, на енисейской стремнине кое-где всю зиму струится пар над полыньями: «Река дымится!» Тонкий лед мог обрушиться под ногами… Или нечаянный выстрел…

Надежда ходила по проулку от угла улицы до Шушенки и обратно. Пошла бы и дальше, да не знала, в какую сторону. Охотники могут вернуться и по главной улице, и по луговой дороге.

На Шушенке заскрипел под санными полозьями накатанный снег. Надежда побежала туда.

Из-под обрыва сначала показалась дуга, потом заиндевелая конская голова с ледяными сосульками на верхней губе. Лошадь с натугой тянула сани, полные заячьих тушек.

Позади шли охотники. Усы и бороды у них белели, будто нежданно-негаданно появились сразу четыре деда-мороза. У Владимира Ильича даже ресницы обросли инеем. Но лицо было свежее, румяное.

— Надюша, принимай добычу! Хотя мне, — в голосе вдруг послышалась досада, — мне не повезло. Отстрелялся!

— Что-то случилось? Я так и чувствовала…

— Ничего страшного. Только сломал берданку о лед. Вот видишь. Ствол оказался чугунным. Уронил — он обломился.

— Не горюй, Володя. Напишешь Мите, Марку Тимофеевичу. Или здесь купишь другое ружье. Ты же скоро получишь деньги за «Этюды».

— Лучше выписать. Можно выбрать по прейскуранту.

Тем временем друзья кидали к калитке одного зайца за другим. Владимир Ильич, спохватившись остановил их:

— Хватит, хватит. Не усердствуйте. Для меня хватит.

Из двора выбежала Паша, за ней — Минька в материной кацавейке, полы которой волочились по снегу. Девочка схватила под мышки по зайцу. И Минька взял двух за задние лапы, потащил к крыльцу.

— Обдирать-то научить? — спросил Сосипатыч. — После ужина приду, коли надо.

— Не надо, — крикнула от крыльца Паша. — Я освежую.

— Шкурки нам не нужны. — Владимир Ильич придержал Проминского за локоть. — Пришлите сына за ними, — детям на шубки пригодятся.

Ульяновы взяли по зайцу и, простившись с охотниками, вернулись в дом.

Когда тушки оттаяли, Паша положила ухват одним концом на русскую печку, другим — на открытую дверь боковушки, подвесила зайца и, сделав надрезы на задних лапках, ловким движением рук сдернула шкурку, как чулок с ноги.

— Надюша, погляди, — позвал Владимир жену, а сам смотрел то с одного, то с другого боку. — Как ловко Паша управляется! Мне не суметь так.

— Кто к чему свычный, — ответила девушка. — Мамынька сызмальства всему обучила.

— Говори, Пашенька, мамонька.

— Ладно. Привыкну по-вашему.

Минька взял в руки по задней лапке и, опираясь на них, стал прыгать по комнате:

— Я — зайка! Скок, скок!

— Вот устроим елку — будешь зайчиком, — сказала Надежда. — Не знаешь, как украшают рождественскую елку? Скоро увидишь. И поможешь нам игрушки делать.

— Обязательно поможешь, — подтвердил Владимир, на секунду оторвавшись от обеда. — А тетя Надя сошьет тебе костюмчик.

— Рубаху? Баскую?

— Не рубаху, а зайчонком нарядит: на голове будут беленькие ушки с черными кончиками. И ты с другими ребятами покружишься возле елки.

После обеда в своей комнате Владимир сказал:

— Наобещали мальчугану, а сами на праздники уедем в Минусу. Прошения-то посланы, и друзья ждут.

— Сделаем елку пораньше. И маме будет приятно. Она из-за морозов отказывается ехать с нами.