Чтение онлайн

— Кроме водки, здесь ничего нет. Никаких вин, к сожалению. — Курнатовский огорченно развел руками и убрал бутылку в шкаф.

За обедом разговаривали о Париже, о чистеньких швейцарских городах и селеньицах, вспоминали Плеханова, Аксельрода, Веру Засулич и других общих знакомых.

Потом Владимир Ильич рассказал о своей заветной мечте выпускать после ссылки общепартийную газету; может быть, еще и журнал. Там будет видно. Виктор Константинович слушал, наклонившись к нему и приложив ладонь к своему уху. Иногда он схватывал руку собеседника и восклицал:

— Хорошо! Считайте меня одним из своих помощников! Что смогу — сделаю.

Дома Надежда сказала:

— Не знаю, как ты, а я довольна поездкой.

— Да, день потрачен не зря. Познакомились с прекрасным товарищем. И завод посмотрели. У меня, Надюша, этот рабочий Ошурков все время стоит перед глазами. Здорово он частушкой поддел!

— Умница! Управляющий-то даже посинел от его слов!

В густых вечерних сумерках Курнатовский после короткой лесной прогулки спустился с пригорка и остановился на углу узенького проулка. Была пора, когда рабочие возвращались с завода, и Виктор Константинович поджидал Ошуркова. Рядом стояла Дианка. Почуяв знакомый запах человека, с которым хозяин неоднократно встречался тайком от посторонних глаз, она пушистым «пером» стукнула его по ноге. Шагнув навстречу, Виктор Константинович убедился, что собака не ошиблась, — человек шел, прихрамывая.

— Севастьян! — взял рабочего за руку. — Тебе — подарок. Из Красноярска. «Зайчик» теперь там. Не спрашивай, — больше ничего не знаю.

Спрятав брошюры в карман куртки, Ошурков до боли, словно не пальцами, а клещами, сжал руку инженера, — и они, разойдясь в разные стороны, исчезли в темноте.

«Какая она смелая и находчивая, Глафира Ивановна! — подумал Виктор Константинович. — Прелестный «Зайчик»!»

Дома он поужинал при тусклом свете пятилинейной керосиновой лампы, отдал баранью кость Дианке и отнес тарелку в кухню. Вернувшись, сел поближе к живой капельке огня и достал брошюру, привезенную Ульяновым. Взглянув на верхнюю строку титульного листа: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — и на нижнюю: «Женева, 1898», чуть было не вскочил от радости.

«Вот это сюрприз! «Задачи русских социал-демократов»! Это же сверх всяких ожиданий! И откуда у Ильича столько энергии да смекалки?! Хватило бы на сотню революционеров! В ссылке написал, — вот же сказано в предисловии Аксельрода: «…написана была около года тому назад», — издал в Женеве и заполучил сюда, в сибирскую глушь! Это надо уметь! Это не каждому дано!»

Дочитав, спросил себя:

«А я?.. От ничегонеделания для революции можно сойти с ума. — Прижал руку к груди. — Враг самодержавия, враг капиталистов, я нанялся на работу к хозяйке сахарного завода и золотых приисков. Своими услугами и знаниями помогаю Гусевой эксплуатировать рабочих… Не я первый, не я последний? Да, Старков тоже нанялся к какому-то купцу соль варить. Без соли люди не могут обойтись. И сахар нужен. Но какими глазами смотрит на меня Ошурков? Он не может осуждать. Он знает, что я не только инженер, а прежде всего… Не столько — хозяйке, сколько — рабочим. Хочется, чтобы нынче забастовали, чтобы поскорее накопился гнев… А брошюрку эту, стоящую дороже больших томов, надо, — решил он, — поскорее возвратить Ильичу. Он даст прочесть другим».

Из полотна, купленного в Красноярске, сшили рубахи, но Владимир Ильич все никак не удосуживался примерить их. Надежда даже написала об этом в шутливом тоне свекрови.

Они оба теперь были заняты литературной работой. Владимир сокращал, правил и дописывал свои «Рынки», ни на что другое у него не оставалось времени. Ему хотелось к Новому году закончить книгу, и он попросил старшую сестру съездить в Питер, поговорить с издательницей М.И.Водовозовой, не возьмет ли она эту рукопись и не согласится ли отправлять в набор частями, глава за главой. Надежда начала переписывать для набора четким учительским почерком. Дело у нее подвигалось довольно быстро, и к восьмому ноября, к отходу очередной почты, последней до установления зимней дороги, первые две главы были готовы. Их, чтобы меньше опасаться жандармского догляда, отослали в Подольск на имя Марии Александровны. Оттуда Анюта отправит или отвезет в Питер.

Владимир Ильич представлял себе, какого внимания потребует чтение корректуры, в особенности — таблиц, где нетерпимы опечатки, и не хотел просить об этом Струве, с которым теперь расходился уже во многом и который был «невероятно и непостижимо неаккуратен в сношениях и, видимо, неисправим окончательно». Лучше нанять, пусть даже за двойную плату, аккуратного, вполне интеллигентного корректора, который бы постоянно извещал Анну Ильиничну о ходе дела и отсылал бы ей каждый корректурный лист.

В эти же дни Надежда принялась за первый литературный труд — она писала брошюру «Женщина-работница». Вечером, отложив свою работу, Владимир прочел начало ее рукописи:

«Оглянитесь на свою жизнь, на жизнь знакомых вам женщин-работниц, и вы скажете вместе с Некрасовым: «Доля ты! — русская долюшка женская! Вряд ли труднее сыскать».

— Я так и думал, что начнешь со своего любимого поэта. Да ты не смущайся: запевка отличная!

И продолжал читать:

«У Некрасова есть стихи: «Кому на Руси жить хорошо». Там женщина-крестьянка, рассказывая свою горькую жизнь, говорит, что одна странница ей поведала, что «ключи от счастья женского, от нашей вольной волюшки, заброшены, потеряны у бога самого!.. Пропали! Думать надобно, сглотнула рыба их…» Где искать женщине ключей «от счастья женского, от женской вольной волюшки», — об этом и пойдет речь в этой книжке».

— Чувствуется — книжка будет! — Владимир одобрительно хлопнул рукой по рукописи.

С тех пор он каждый вечер читал новые страницы, написанные женой. Иногда, отрываясь от строк, советовал:

— А тут бы, Надюша, надо изложить мысль пояснее, подоходчивее. Я понимаю, насколько это трудно, но необходимо для твоих будущих читательниц. Перепиши еще разок.

Иногда доставал из папки газетные вырезки.

— Возьми, это как раз для твоей книги.

Отыскивал статистические таблицы и подбадривал:

— Ты сумеешь эту мудрость изложить простым языком…

Она писала о беспросветной жизни и бесправном положении русских женщин, крестьянок, жен кустарей и мастеровых. Для строк о фабричных работницах ей пригодились питерские наблюдения, полученные еще до ареста, когда она, повязавшись стареньким платочком, ходила по каморкам, где обитали работницы ткацкой фабрики Торнтона. Пригодились ей и рукописные страницы Владимира Ильича о кустарях, вынужденных порой отдавать жен «в заклад» скупщикам да ростовщикам, пока своими изделиями не рассчитаются с долгами.

Надежда писала эту брошюру, зная, что она не даст ей денег, что такую рукопись невозможно напечатать легально. Писала потому, что не могла не писать.

Владимир Ильич говорил ей:

— Ничего, Надюша, напечатаем в Женеве.

Первая большая работа жены радовала его. Есть у нее добрая хватка марксистски подготовленного публициста. Очень хорошо! В будущей партийной газете она найдет свое место.

А если он уедет за границу, один? Наверняка так и случится, ведь нельзя откладывать отъезд до конца ее ссылки. Время не терпит. Нельзя. А без нее там в редакции будет нелегко. Прежде всего потребуется постоянная и надежная связь с товарищами во всех промышленных городах, во всей стране, связь с партийными комитетами, с корреспондентами из рабочей среды, с такими, как Иван Бабушкин. Надежда хвалила его листовку, написаннную сразу после декабрьских арестов девяносто пятого года.