Восстание
Шрифт:
Вице-адмирал Ли Хан стояла в незнакомой каюте, безвольно опустив руки. Она не плакала, но ее лицо было напряженным и осунувшимся. Потом она опустилась на стул. У нее задрожали губы, и она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась грустной. За время гражданской войны это была уже четвертая каюта, которой предстояло стать ее домом. Из всех пожитков у нее опять остался только поношенный боевой скафандр. Вещи, которыми она с таким трудом снова и снова обзаводилась, имели обыкновение разлетаться в прах вместе с гибнущими кораблями.
Воспоминания волной нахлынули на нее. «Арарат» погиб! Погибли все находившиеся на его борту! Две тысячи пятьсот друзей! Цинг Чанг!
Она уткнулась лицом в ладони, сжав пальцами виски и стараясь не разрыдаться. Нет, она не будет плакать! Не будет! Цинг Чанг, в конце концов, сам выбрал свою смерть!
«Но ведь его больше нет! – грустно подумала она. – Он погиб, сражаясь под моим командованием. Погибли тысячи других людей на кораблях, которыми командовала я!» А ведь она даже не одержала победу! Она отказалась от нее! Опустила поднятую для решающего удара руку во имя «человечности»! А как же ее долг перед погибшими с верой в то, что умирают ради победы?!
Ли Хан выпрямилась и посмотрела в зеркало. Она не плакала и с трудом узнала постаревшее лицо, на котором блестели черные глаза.
«Не плачь! – приказала она себе. – Не надо оплакивать Цинг Чанга, других погибших и упущенную победу! Пусть все останется в прошлом! Думай о будущем!»
Ли Хан протянула руку к коммуникационной панели и стала набирать код Магды. Потом остановилась. Ее рука безвольно упала, и Ли Хан, закрыв глаза, откинулась на спинку стула.
Не сейчас! Ей непременно надо поговорить с Магдой, посоветоваться, обсудить предстоящие действия! Но не сейчас! Только не сейчас!
Офицеров, собравшихся в штабной рубке «Того», охватила странная апатия, объяснявшаяся не только тем, что спало напряжение после невероятно кровопролитной битвы.
Соня Десай всмотрелась в лица людей, прошедших сквозь страшные испытания и приложивших нечеловеческие усилия ради победы, которая была у них украдена. Конечно, они не потерпели поражения в буквальном смысле этого слова! Но и не победили! А заплатив такую страшную цену, они имели полное право требовать только победы!
Шон Ремке уныло разглядывал палубу. На его лице отражалось внутреннее смятение. Он узнал о происшедшем с Тревейном, и никакие уверения в том, что он сделал намного больше, чем того требовал долг, не могли вывести его из сумеречного состояния, где его посещала только одна мысль: «Я не смог спасти моего любимого адмирала!»
Йошинака сидел рядом с Кириленко. Они перебрались сюда с «Нельсона» (вместе с Сандерсом, в настоящий момент готовящимся к дороге во Внутренние Миры) и немного опоздали на совещание, побывав в лазарете, где их уверили, что за жизнь Сандоваля можно не опасаться. Находившийся здесь же Муджаби присутствовал в новом качестве командующего первой боевой группой или, точнее, тем, что от нее осталось. Здесь же были и другие командиры и в том числе Халид Хан, который заговорил первым:
– Иными словами, господин адмирал, мы просто будем находиться в Запате, пока не поступит новый приказ?
– Совершенно верно, – кивнула Десай. – Здесь же будут находиться и мятежники. Это предварительное условие перемирия. Все крупные единицы ВКФ должны оставаться на своих местах. Разумеется, это не распространяется на транспортные корабли и на легкие боевые корабли, например на эсминец мятежников, который отвезет господина Сандерса во Внутренние Миры.
Все пристально смотрели на Соню, как будто она умышленно скрыла что-то очень важное. Внезапно Кириленко не выдержал:
– А как же… как же адмирал Тревейн? У Сони никогда еще не было столь непроницаемого выражения лица.
– Согласно условиям перемирия «Нельсон», разумеется, останется здесь. Однако доктор Юань сообщил мне, что в его нынешнем состоянии адмирал Тревейн может сколь угодно долго находиться на борту этого супермонитора. Так что здесь нет никакой проблемы. Еще вопросы?
В глазах присутствующих появилось какое-то новое выражение, словно они столкнулись с тем, чего не могли и, помимо всего прочего, не желали понять.
Кириленко напрягся и открыл было рот, но Йошинака очень сильно сжал под столом его локоть. Кириленко закрыл рот и обмяк.
Десай поднялась на ноги:
– Если у вас больше нет вопросов, прошу разойтись по местам.
Она подошла к двери и оглянулась. Никто не сдвинулся.
Соня посмотрела прямо в глаза Шону Ремке, старшему по званию из присутствовавших офицеров. Какое-то мгновение он тоже смотрел на нее, и выражение его глаз невозможно было понять. Потом он неуклюже встал и прорычал громовым голосом: «Встать! Смирно!»
Присутствовавшие медленно поднялись на ноги и нехотя вытянулись. Десай распрощалась с ними едва заметным кивком головы и гордо вышла из рубки.
С таким же каменным лицом и с прямой спиной она проделала весь путь в бортовом электромобиле до своей каюты. Часовой у двери встал по стойке «смирно», она коротко кивнула ему, нажала на кнопку и вошла в открывшуюся дверь.
Дверь бесшумно закрылась у нее за спиной. Несколько мгновений Соня стояла совершенно неподвижно. У нее было странное выражение лица. Постепенно глаза женщины наполнились болью и удивлением. Лицо исказила маска безутешного горя, а из горла вырвался хриплый, низкий вой раненого животного, не понимающего, отчего ему так больно. Она бросилась на койку, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась, содрогаясь в конвульсиях.
Через мгновение дверь, как всегда, бесшумно раскрылась, и в каюту вошли Ремке и Йошинака. Они поражение замерли на месте, увидев лежащую на койке рыдающую женщину, в которой вообще не чаяли увидеть ничего человеческого. Ремке повернулся к Йошинаке и открыл было рот, но коммодор поднес палец к губам и медленно покачал головой.
Они вышли так же бесшумно, как и вошли, оставив Соню Десай оплакивать человека, которого она молча и безответно любила многие годы.