Чтение онлайн

— А если я откажусь?

— Мне останется только пожалеть тебя — мои бойцы тебя на куски порежут. Ты мне лучше ответь, что было бы со мной, если бы я попал к вам в лагерь? Мне страшно об этом даже подумать. Тебе же я даю шанс выжить, у тебя есть время подумать до утра. Я все сказал.

Дверь захлопнулась, и барак вновь погрузился в полумрак. Мулла первым нарушил молчание:

— Лесовик высказался конкретно. Если мы не поменяем свою черную кожу на красную, то завтра в наших малинах по нашим скверным душам будут плакать марухи… Я так думаю… У нас нет выбора. Может, кто-то считает иначе?

— Мулла, о чем базар, мы уже выбрали себе судьбу!

— Если откажемся сразу, то Лесовик просто переколет нас, как связанных овец. Здесь нужно действовать похитрее.

— Мулла, не играй в темнило, раскладывай марьяж, — поторопил дружка Шельма.

— Надо кончать с этим беспределом в зонах. Откуда все лихо идет? От сук! Если мы Лесовика порешим, то и беспредел уляжется.

— И как же ты это себе представляешь?

— Сначала нужно заморочить пахана, наболтать ему всякого. Пусть поверит, что мы переродились. А как целоваться полезет, тогда его нужно уделать. А уж там, бродяги, беремся за ножи и режемся до последнего — нам не привыкать.

Куда ни глянь — всюду безнадега! Плохо быть оторванным от воровской семьи, с которой сроднился за многие годы; хреново попасть в сучью зону, с которой одна дорога — под могильный холмик, и уж совсем невыносимо умереть под ударами озверевших блядей.

А Мулла спокойно продолжал:

— Давайте разложим карты, на кого упадет бубновый туз, тот и замочит Лесовика.

— Лады, Мулла, — поддержали его бродяги.

— Думаю, расклад для вас ясен, кореша. У того, кто это сделает, не будет никаких шансов выжить, но остальным еще может подфартить.

Бубновый туз — карта скверная во всех отношениях, даже накалывают ее, как правило, насильно и «лепят» на самом видном месте, чтобы знающий мог заприметить издалека. А при жеребьевке бубновый туз не только самая пакостная карта, но и некая «черная метка», указывающая на погост.

Тот человек, на которого сейчас укажет бубновый туз, будет похож на японского камикадзе, готового совершить свой главный подвиг. У себя на родине япошки-камикадзе освобождаются даже от ответственности за уголовные преступления — вот где настоящая свобода! И если таковое случается, то полицейский с легкостью отпускает преступника.

Но все это там, в Японии.

Русский камикадзе создание в высшей степени хреновое — ни чести тебе во время подвига, ни славы после кончины. Ладно хоть удосужатся закопать на полтора метра в землю да воткнут перекошенный крест с маленькой фанеркой, на которой нацарапают имя усопшего.

Мулла аккуратно и тщательно тасовал длинными пальцами колоду. В эту минуту он походил на циркового фокусника, который в любую секунду извлекает из вороха разложенных карт нужную. Но на сей раз игра могла быть только честной — никаких крапленых карт! Слишком велика ставка — человеческая жизнь!

Карты зэки умели делать всегда, порой сотворяя их почти из ничего. Аккуратно разрезанные листки бумаги многократно смачивали слюной, пропитывали потом, склеивали хлебом, рисовали на одной стороне рубашку. Тюремные карты всегда получались лучше фабричных: в них безымянный тюремный Левша вкладывал весь свой невостребованный талант.

Рубашка у тех карт, которые тасовал Мулла, была расписана в виде вихляющегося скелета, который, казалось, собирался соскочить с плотной бумаги на нары и, громыхая костями, пуститься в устрашающий танец. Сейчас скелет выглядел символично, его оскаленная улыбающаяся пасть, словно уста оракула, должна была объявить кому-то из присутствующих смертный приговор.

Два десятка воров, собравшихся в круг, с волнением ожидали, на кого выпадет выбор. Первая карта, шлепнувшись на стол, усилила напряжение. Шестерка треф. За ней полетели вторая, третья, четвертая. Дама червей, десятка пик, валет бубен… Краем глаза Мулла заметил на лицах воров, мимо которых пробежала костлявая, трудно сдерживаемую радость. Однако эта радость была преждевременной — судьба-злодейка могла зацепить каждого и на втором круге.

Так оно и получилось — бубновый туз оказался тридцать пятой картой и достался молодому вору по кличке Белый. Свою судьбу Белый встретил спокойно — поднял глаза к небу (не то помолился, не то просил у кого-то прощения), а потом осторожно взял роковую карту. Оказывается, смерть может являться к жертве и в облике маленького кусочка плотной бумаги… После чего Белый небрежно швырнул карту на нары и спокойным, ничего не выражающим голосом произнес:

— Я готов.

Видно, так же отвечал самурай-камикадзе императору, перед тем как направить самолет на американский крейсер.

— Когда мы все выйдем, ты подойдешь к Лесовику как можно ближе и воткнешь ему заточку под самую ложечку, чтобы получилось наверняка. Ты меня хорошо понял, Белый?

В голосе Муллы столько же ноток участия, сколько у отца-командира, отправляющего бойца на верную смерть.

Когда законные отправляли «торпед» — воров, проигравших свою жизнь в карты, — на уничтожение ссученного, у тех оставался небольшой шанс выжить. Но Белому не светило ровным счетом ничего. Лесовик всегда ходил в окружении плотной охраны, не менее бдительной, чем у влиятельного члена Политбюро. Вся хитрость заключалась в том, что добраться до ссученного пахана можно было лишь в тот момент, когда кодлы, еще вчера ненавидевшие друг друга, примутся обниматься в знак наивысшего доверия — некое братание воюющих армий.

— Лучше, чем когда-либо, Мулла… Знаешь, я с нетерпением буду дожидаться завтрашнего утра.

И утро наступило. Оно началось не с криков рассерженных вертухаев, подгоняющих зэков на поверку, не с хриплого лая собак, а с лязга тяжелого засова.

Дверь отворилась, и вместе с солнечным светом в барак ворвались голоса ссученных.

— Как спалось? Бессонница не мучила? — весело поинтересовался Лесовик. Взъерошенный, малость помятый, он как будто только что выбрался из берлоги. Ссученный вор стоял в окружении своих быков — мордастых детин с огромными кулачищами. Они с равнодушным видом поглядывали вокруг: им было все едино, что исполнять в следующую минуту — убивать или спешить с объятиями. Поодаль кучковались еще десятка три зэков — самых разных мастей, пехота, одним словом… — Ну, так что надумал, Мулла? Мы к тебе за ответом пришли.

Мулла сделал шаг вперед, демонстрируя добрую волю, после чего бодро произнес:

— Крепко ты меня прижал, Лесовик! Мы тут немного с бродягами покумекали…

— И что решили?

— Пойдем в твою сучью зону!

Лесовик улыбнулся, словно говоря: «А куда ж ты денешься?» Но голос его прозвучал вполне миролюбиво — все-таки в уме ссученному пахану отказать было нельзя:

— Вот и ладушки, не век же нам друг дружку резать! Наша война только в радость оперсосам.

Следом за Муллой шагнули вперед и остальные зэки из его кодлы — в их движениях не было ничего настораживающего, даже руки против обыкновения не прятались в карманах. Игра была чистой — ни дать ни взять утренняя роса.