Вольному - воля
Шрифт:
Под кожей ветра, как занозы.
Их лишь дитя извлечь смогло.
Весь день стрекоз ребенок ловит –
И на нечаянном изломе
Сочится радугой крыло.
Мальчишка ягодой измазан.
Он весь – от возгласа до гласа,
И родом он из этих мест.
Здесь лишь кустарник и болото,
В траве скелет звезды обглодан,
И столько ягоды окрест.
Искусан мальчик комарами,
И на худых коленках ранки,
И руки у него тонки.
И как-то верится негласно,
Что на зубах его не хрястнут
Звезды последней позвонки.
И день, и век уж на исходе.
Он по болоту так же бродит,
Из века в век скуласт и рус.
И никуда ему не деться…
И комары в раздутых тельцах
Несут горячий детский пульс...
***
Искусан локоть комарьем,
А рот малиной озарен,
Крапивою – колени…
И в мире целом мы вдвоем,
Когда легчайшей из корон
Твоих ладоней звенья
Виски мои сжимают вдруг…
И к небесам взлетает луг,
К холмам, и на юру лишь
Он расцветает солнцем сплошь.
И ты мой милый не поешь,
А царственно пируешь –
В ладони голову берешь
И в лоб меня целуешь.
***
Ну, неужели я стану птицей?!
И неужели мне все простится –
И эти плечи, и эти локти,
И все влеченья души и плоти,
И все разоры,
И шаг мой скорый,
И резкий окрик,
Грудной, гортанный
И богом данный…
Когда на охре
Весь мир замешан,
Когда тебя я целую нежно
В глаза и брови.
И так люблю я
Зрачок твой пряный
В окружье радуг.
Когда, отпрянув,
Все говорю я
Тебе, как брату…
Не укоряю ни в чем,
а только…
дрожат ресницы…
Ведь ты же знаешь –
я стану птицей…
Голубь
Голубь медно-сизый,
Райской птицы внук.
Воду пил с карнизов,
Хлеб клевал из рук.
У одной старухи
Мирно проживал.
(Милый, ходят слухи,
Что она жива!)
Покидал старушку,
К девочке летал.
Словно крошки, душу
Он с ладошки брал.
Жалуюсь?! Да что вы!
Без него ни дня.
Голубь мой почтовый,
Тайная родня.
Плакать и молиться,
Есть с ладони хлеб.
Голубь узколицый.
Сизокрылый пепл.
Что ж, пока дымится,
Прячь, храня семью,
Под сорочку птицу,
Словно головню!
А потом рассказывай
Криком из огня:
«Жил да был за пазухой
Голубь у меня».
***
Твой бедный мир, он словно на отшибе.
Он словно в детство впавший и в надежду.
Возникший здесь как будто по ошибке.
Как будто затаенный где-то между
Моею грудью и твоей ладонью.
Дыши спокойней, милый, как с чужою.
Ведь что-то было все-таки, а помню
Лишь сломанную ветку над душою.
Какой-то удивленною гримаской:
«Ломает ветку. А зачем ломает?..»
Какой-то добротой, пустой и праздной,
Все душу мне твою напоминает.
Там старики живут – и неужели
Они с рожденья были стариками? –
И дети… Но каким-то вороженьем
До смерти их на детство обрекали.
В ночи озарено твое обличье
Таким огнем, что жутко на рассвете,
Когда на каждом новом пепелище
Все те же старики и те же дети.
Неистребимы и несохранимы,
Привыкшие к бездомью и бездолью…
Какие холода, какие зимы
На той груди, что под твоей ладонью.
На даче этой
И я сказала б, что соломенны
На даче этой сны и крыши,
Что крылья глаз твоих изломаны,
Гортани глаз твоих охрипши…
Зрачок цветет, пылает зеленью…
Но я скажу совсем иначе –
Соседи дружат нынче семьями.
И женщина в каморке плачет.
И я скажу, что эта женщина
Сюда заехала бездумно,
Пока перевозили вещи вам
На дачу всей ватагой шумной.
Жена твоя, почти что девочка,
С крыльца на цыпочках сбегала
И два фамильные подсвечника
В худые руки принимала.
Потом по коридору в комнату