Волкодав
Шрифт:
– Не умирай, славный… Не умирай…
Пес не открыл глаз, не пошевелился, даже уши не дрогнули. Девочка принесла еще воды, попыталась дать ему пить, но он ушел слишком далеко и уже не мог лакать.
Тогда она осторожно, чтобы не причинить боли, обняла пса за шею и прижалась, стараясь поделиться хотя бы теплом. Приникла губами к мохнатому уху и стала шептать, что на душу приходило. Она взахлеб рассказывала Богам о том, как это невозможно, чтобы пес умер. Она убеждала серого зверя, такого огромного и крепкого, еще чуть поднатужиться и задержаться здесь, под этим солнцем, на зеленой земле. С ней.
Пес никак не отвечал ей, и бусина в его ошейнике не блестела, залитая кровью. Девочка подумала о хлебной закваске, томившейся в горшочке, и о том, как, наверное, уже разволновались дома. Где ее найдешь теперь, тропинку домой? А впрочем, она бы все равно никуда не ушла. Не смогла бы. Не бросила.
Зверей и птиц не слышно было в лесу, и девочка испуганно обернулась на шорох. Первой мыслью было: как защитить?.. Но через поляну семенил длинноухий мышастый ослик, а на нем верхом сидела смуглая седенькая старушка.
Девочка вскочила и побежала навстречу:
– Бабушка, милая, помоги!.. Старушка отозвалась по-веннски:
– Так я, деточка, затем сюда и приехала. – Потом легко соскочила наземь и наклонилась над псом: – Совсем не бережешься, малыш… Разве ж можно с собой так, глупенький?
На крупе ослика висели пухлые переметные сумы, и там нашлось все, о чем только что горевала Оленюшка: снадобья в баночках и туесках, тряпицы для повязок.
– Я стану лечить, а ты держи его, – распорядилась старушка.
– Как, бабушка?.. – не поняла девочка и собралась подсунуть руки под голову пса.
Седовласая женщина зорко глянула на нее:
– Так же, как доселе держала. Зови своих Богов. Гони смерть… – И добавила нечто уже вовсе загадочное: – Если он вернется, так только ради тебя.
Оленюшка не очень это поняла, но спрашивать не посмела. Вдвоем они возились над псом весь остаток вечера. Девочка таскала из ручья воду в ведерке, сделанном из гладкой коры неведомого ей дерева. Обламывала сухие ветки, устраивая костер. Толкла что-то в беленькой ступке. И все время молилась, великой Матери, Вечно Сушей Вовне, потом Старому Оленю, пращуру ее рода, и, конечно, Богу Грозы, чей орел завел ее в этот лес. Иногда она думала о том, какой переполох был теперь, наверное, у нее дома. Но про это думалось как-то глухо, издалека. Кончилось тем, что умаявшаяся Оленюшка так и заснула, прильнув к косматому боку зверя и слушая, как внутри, под ранами, упрямо стучит измученное сердце.
Она проснулась, как от толчка, посреди ночи в самый глухой час, открыла глаза и увидела, что возле костра появилась еще одна гостья. И такова была эта гостья, что девочка плотнее обняла неподвижного пса, словно ее жалкое усилие вправду могло его защитить. На границе светлого круга стояла худая рослая женщина. В длинной, до пят, белой рубахе и темно-красной поневе с прошвой, расшитой белым по белому. Распушенные пряди седых волос достигали колен. Лицо же… Страшная гостья не была ни старой, ни молодой. Время попросту не имело к ней отношения.
– Он допел Песнь, – сказала она, и голос шел ниоткуда. – Он мой.
Старушка, которой девочка помогала весь вечер, подбросила в костер хвороста и спокойно ответила:
– Не первый раз мы с тобой встречаемся, и бывало так, что я тебе уступала. Но его ты не получишь.
Огонь, ободренный новой порцией дров, вспыхнул ярче, и худая женщина отступила на шаг. Но и только. Она сказала:
– Он принадлежит мне. Погаснет твой костер, жрица, и я его заберу.
Жрица ответила почти весело:
– А вот и не заберешь.
Девочка услышала, как сердито вздохнула хлебная закваска в горшочке, и ей показалось, будто пришелица испугалась этого звука. На всякий случай Оленюшка подтянула корзинку с горшочком поближе к себе, потом села и взяла ее на колени.
– Это кто еще здесь? – словно впервые заметив ее, свела брови незваная гостья.
Девочка с перепугу ничего не ответила, только ухватилась за шерсть на песьем загривке. Зверь силился зарычатъ, но не мог. Жрица ответила:
– Это та, кого ты тем более не получишь. В голосе, раздававшемся ниоткуда, прозвучала насмешка:
– Рано или поздно я получу всех.
– Есть чем гордиться! – фыркнула жрица. – Вся твоя власть – на мгновение! А потом опять Жизнь!
Пламя костра начало опадать, и она подбросила в него еще хвороста. Девочка с ужасом увидела, что в запасе осталась всего одна ветка. Что потом?.. Хоть в лес беги, ищи впотьмах сушняка!.. Пересиливая страх, девочка готова была вскочить и бежать, когда к костру с разных сторон начали выходить люди.
Странные люди. Мужчины и женщины…
Очень разные внешне, они были похожи в одном: ночная тьма словно бы не касалась их, расступаясь перед едва уловимым, сиянием, исходившим от их тел и одежды. Казалось, посреди глухой ночи их освещало незримое солнце. Люди несли с собой поленья для костра, друг за другом подходили они к жрице и складывали принесенное у ее ног. Куча хвороста принялась быстро расти.
Самыми первыми, держась за руки, появились мужчина и женщина. Красивые, совсем молодые. Они показались Оленюшке очень похожими на человека, которому она полгода назад подарила бусину. Отдав поленья, они подошли к псу и жалеючи склонились над ним, словно стараясь поделиться сиянием своего солнца. А потом оба посмотрели в глаза девочке, и ей, озябшей, стало тепло. И ушли – но не во тьму.
Оленюшка увидела хрупкого молодого арранта с веселыми мечтательными глазами. Казалось, этот юноша в любой миг был готов воздеть к небесам руку и разразиться вдохновенной поэмой, другие люди были суровы и бородаты, с тяжелой походкой каторжников. Еще девочка увидела чету вельхов: дед и бабка вдвоем тащили целое бревнышко, и старик все улыбался, радуясь, что вновь обрел две руки. Прежде чем уйти, дед с бабкой присмотрелись к Оленюшке и одобрительно кивнули друг другу. Девочка ощутила, как в воздухе на миг разлился аромат свежих яблок.