Волкодав
Шрифт:
«Куда ты шел-то, малыш?» – спросила его женщина.
«Сперва в Саккарем, госпожа», – сказал Волкодав.
Пристальный взгляд карих глаз обежал его с головы до ног.
«СПЕРВА в Саккарем!.. Что ж, полезай на ослика, я тебя провожу».
Садиться на ослика Волкодав наотрез отказался.
«Свалишься, – предрекла женщина. – Двух поприщ не пройдешь, свалишься. Я же вижу, думаешь, я тебя сумею в седло взгромоздить?»
Волкодав прошел два поприща. Потом, столько же. И еще.
«Значит, ты идешь СПЕРВА в Саккарем, – покачиваясь на спине семенившего ослика, рассуждала его седовласая спутница. Она была любопытна, как Тилорн, и так же умела беседовать одна за двоих, постепенно вытягивая из неразговорчивого венна все, что ее интересовало. И Мыш к ней, в точности как к Тилорну, сразу проникся полным доверием. – Ты не похож ни на купца, ни на странствующего мастерового, – продолжала она. – Ни на… прости, но на воина ты тоже не очень похож. И кто только додумался отправить тебя, малыш, одного и такого глупого через перевалы, по опасной дороге?»
Волкодав долго молчал, потом, отчаявшись найти правильные слова, мотнул головой в сторону снежных вершин, горевших в розовом небе:
«Там… люди были. Разные. Где родня, сказывали друг другу. Вот… навестить хочу, про кого знаю…»
«Там – это где?» – спросила женщина.
«В Самоцветных горах, госпожа», – сказал Волкодав.
Она внимательно посмотрела на него, кивнула и долго ехала молча, что-то обдумывая.
«Слышал ли ты об Идущих Вслед За Луной? – заговорила она погодя. Волкодав кивнул, и она фыркнула: – Тогда я вовсе не понимаю, что тебе понадобилось соваться…»
Загадка разрешилась через несколько дней, когда каменные склоны сменились холмами и болотами зеленого Саккарема, а швы на плече венна уже не грозили разойтись даже при резком движении. Как-то вечером, пока закипал на костре котелок, хрупкая маленькая женщина, посмеиваясь, велела Волкодаву схватить ее, пырнуть ножом или ударить. Все, что угодно, на его усмотрение. И без поддавок.
«Как те двое», – пояснила она.
Венн, привыкший закованными в цепи руками ловить в темноте стремительных крыс, осторожно шагнул вперед… Ему почти удалось. Он успел слегка коснуться смуглого морщинистого запястья. И сразу что-то случилось, он не понял, что именно. Земля опрокинулась под ногами, словно половица-ловушка. Волкодав увидел свои ступни, задранные к небесам, и только тогда земля встала на место, властно притянув к себе его тело.
«Не зашибся?» – весело спросила жрица Богини Кан….
– У этих жриц заведено странствовать, – сказал Волкодав. – Лечить, учить… А чтобы безоружные женщины живыми возвращались домой, их Богиня даровала своим ученицам Искусство. Кан-киро веддаарди лургва… «Именем Богини, да правит миром Любовь». Мать Кендарат стала вразумлять меня. Она бы и теперь меня вон в те кусты зашвырнула.
Эртан смерила его недоверчивым взглядом:
– Тебя? Старушка?.. Волкодав ответил что думал:
– Она мудра, а я глуп. Если бы она оказалась у вас в Ключинке вместо меня, она бы так повернула дело, что Лучезаровы олухи руки бы ей целовали и умоляли простить. А я что?.. Только кости ломать…
Эртан хмыкнула:
– Тоже иной раз полезно бывает…
– Может, и полезно, – кивнул Волкодав. – Только Кан-Кендарат говорила: покалечишь врага, он еще больше озлобится. А надо, чтобы совесть проснулась. Она это умела. Я – нет. А это и есть совершенство.
Эртан задумчиво помотала головой.
– Жрица! – пробормотала она затем. – Совершенство!.. По мне, голову оторвать все же верней!
– По мне, тоже, – сказал Волкодав. – Вот потому я и не победил бы Мать Кендарат.
Пока шли к лагерю, Эртан все расспрашивала венна о кан-киро, и он понял, что не далее как на следующем привале у него появится еще одна ученица. Вельхинке только не верилось, что с помощью этого искусства можно одолеть человека крупнее и сильнее себя. И даже нескольких сразу. Доводы Волкодава особого впечатления на нее не производили. Вероятно, оттого, что он и без всяких ухищрений, одним кулаком кого угодно мог отправить на тот свет.
– А ты поди к кнесинке да ухвати ее покрепче за руку, – с усмешкой посоветовал венн. – Ты ее в три раза сильней, да и не знает она почти ничего. Но ведь не удержишь.
Волкодав спешил назад в становище, как обычно, боясь, не стряслось бы чего в его отсутствие. По возвращении, однако, выяснилось, что в пору было спасать не госпожу, а двоих младших телохранителей – от разгневанной госпожи.
Случилось то, чего и ожидал Волкодав: Елень Глуздовна, пока не стемнело, собралась за грибами, а братья Лихие, на посмешище Лучезаровичам, ее не пускали.
– Волкодав!.. – чуть не плача от бессильной досады, бросилась она к венну. Но Волкодав покачал головой.
– Они правы, государыня, – проговорил он тихо. Когда он хотел в чем-то убедить рассерженного человека, он всегда говорил тихо. По его наблюдениям, это заставляло прислушаться. А прислушиваться, в то же время продолжая кипеть, затруднительно. – Место здесь глухое, неведомое, да и слава за ним дурная, – продолжал Волкодав. – Мало ли кто из-за дерева кинется.
У кнесинки еще жарче зацвели на щеках малиновые разводы:
– А вы трое на что?.. У ж не силой ли меня удерживать станете?..
– Лучше не принуждай к тому, госпожа, – без тени улыбки сказал Волкодав. Подумал и добавил: – Вот приедем, будешь вольна меня в три шеи вытолкать и ни денежки не заплатить. А пока едем, стану тебя беречь.
При словах «вот приедем» с лица кнесинки, словно по волшебству, сбежал гневный румянец. Бросив наземь приготовленную корзину, девушка скрылась в шатре. Нянька поспешила следом за ней. Волкодав прислушался и вскоре различил сдавленное всхлипывание, доносившееся изнутри. Кнесинка плакала.
Волкодав тоскливо задумался о том, хорошо ли он поступил, не дав ей потешить душу грибами. И решил, что все-таки был прав. Не дело разгуливать по лесам, когда кто-то на тебя затеял охоту. А обида все же не та, чтобы помирать от нее.
Еще он подумал, что уже не раз и не два, сидя ночью, слышал из палатки кнесинки точно такой плач. Почему-то ему всегда вспоминалось при этом, как она хваталась за его руки тогда в Галираде, в день покрывания лица.
Некоторое время спустя Волкодав сидел у костра Аптахара и вел разговор с ратниками-сегванами.