Чтение онлайн

Руки красные, толстые в масле.

И лицо потное, блестящее - масленое тоже. Течет, стекает масло по рукам. Отирает руки о белобрысую голову.

Весь как масло: жирный, здоровый.

Противен он Ваньке, невыносимо.

И жалко отца.

Отец торопится, ест. А уж видно, тяжело. Глаза - растерянные, усталые.

А тот жирный, масленый, поддразнивает:

– Смотри, сдохнешь. Отвечать придется.

Хохочут зрители. Подтрунивают над Щенком:

– Брось, Костька! Сойди.

А Мельников резко, пьяно, точно с цепи срываясь:

– Щенок! не подгадь! Десятку плачу! С роздыхом жри, не торопись. Оба сожрете - обем по десятке! Во!..

Выбрасывает кредитки на стол.

Костька начинает "с роздыхом". Встает, прохаживается, едва волоча ноги и выставив отяжелевший живот.

– Ладно! Успеем! Над нами не каплет!
– кривится в жалкую улыбку лицо.

Бледное, с синевой под глазами.

А Младенец ворот расстегнул. Отерся рукавом. И все ест.

– Садись, Костька! Мне скучно одному!
– смеется.

А сам все в рот картошку за картошкою. Балагурит:

– Эта пища, что воздух. Сколько не жри - не сыт.

Хлопает рукою по круглому большому животу:

– Га-а! Пустяки - барабан.

Противен Ваньке Младенец. Жирный, большой как животное.

И тут же в роде его веселый румяный Славушка восторженно хохочет, на месте не стоит, переминается от нетерпения, опершись розовыми кулаками в широкие бока.

И он тоже противен.

И жалко отца. Бледный, вздрагивающей рукой шарит в котелке, с отвращением смотрит на картошку. Вяло жует, едва двигая челюстями.

– Дрейфишь, а?
– спрашивает Младенец насмешливо. Эх ты, герой с дырой! Где ж тебе со мною браться, мелочь? Я и тебя проглочу не подавлюсь.

Глупо смеется. Блестят масленые щеки, вздрагивает от смеха мясистый загривок.

– Сичас, братцы, щенок сдохнет! Мы из него колбасу сделаем!

Кругом тихо.

Только Славушка, упершись в широкие бока, задрав румяное толстощекое лицо, звонко смеется, блестя светлыми зубами:

– Яшка-а! Меня колбасой угостишь, а? Ха-ха! слышь, Яшка! Я колбасу уважаю!
– Захлебывается от смеха.

И больно и страшно Ваньке от Славушкиного веселья.

И еще страшнее, что отец так медленно, точно во сне жует.

Вспоминается умирающая лошадь.

Тычут ей в рот траву.

Слабыми губами берет траву. Так на губах и мнется она. Так и остается около губ трава.

Вспоминает умирающую лошадь Ванька, - дрожа подходит к отцу. Дергает за рукав:

– Папка! Не надо больше!

Поднимается Щенок. Оперся о стол руками.

Наклонился вперед. Будто думает: что сказать?

– Ух!
– устало и жалобно промолвил и тяжело опустился на стул.

Поднялся, опять постоял.

– От... правь... те... в больни... цу, - непослушными, резиновыми какими-то губами пошевелил.

Тихо стало в чайной.

Только Младенец чавкает. С полным ртом, говорит:

– Чаво?.. Жри... знай.

А Щенок не слышит и не видит, может, ничего.

Мучительный, ожидающий чего-то, взгляд.

И вдруг - схватился за бок. Открыл широко рот...

– А-а-а!
– стоном поплыло! А-а-а.

Мельников вскочил. Схватил Костьку за руку.

– Ты чего, чего?..

Растерялся:

– Братцы! Извозчика найдите!

Ванька бросился к отцу.

– Папка-а! Папка! Зачем жрал? Папка-а!
– в тоске и страхе бил кулаком по плечу отца.

Зачем жрал? Пап-ка-а!

Папка-жа!

А отец не слышит и не видит.

Болью искаженное, темнеющее лицо. Раздвигается непослушный резиновый рот:

– А-а-а! плавно катится умоляющий стон: А-а-а!

И поднимается суматоха. Мельников, взлохмаченный, растерянный, отрезвевший сразу:

– Извозчика! Братцы! Скорее, ради бога!

Пьяные, рваные бессмысленно толкутся вокруг упавшего лицом вниз Щенка.

Гневно взвизгивает царь-баба:

– Черти! Обжираются на чужое! Сволочи! Тащите его вон отсюдова. Не дам здесь подыхать!

И вдруг в суматошно-гудящую смятенную толпу грозно ударил рявкающий голос:

– Погулял богатый гость, купец Иголкин. Теперь наш брат нищий погуляет.

Калуга пьяный, дикий от злобы, расталкивая столпившихся приблизился к Мельникову, взмахнул костистым в рыжей шерсти кулаком.

Загремел столом, посудою, опрокинутый жестоким ударом Мельников.

Загудела, всполошившись, шпана:

– Яшка!
– кричал Калуга, - Яшка! Сюды! Гуляем!

Схватил первый подвернувшийся под руку стул и ударил им ползущего на четвереньках окровавленного Мельникова.

– Яшка! Гуляем!

А Яшка опрокидывал столы.

– Ганька! Бей по граммофону!

Шпана бросилась к выходу.

Заковыляли, озираясь, трясущиеся старухи, с визгом утекали плашкеты.

Не торопясь ушел со Славушкою под руку солидный Ломтев.

Царь-баба визжала где-то под стойкою:

– Батюшки! Караул! Батюшки! Уби-и-ли-и!

И покрывавший и крики и грохот рявкающий голос:

– Яшка! Гуляй!

И в ответ ему, дико-веселый:

– Бей, Ганька! Я отвечаю!

Трещат стулья, столы. Грузно, как камни, влепляются в стены с силою пущенные пузатые чайники, с веселым звоном разбиваются хрупкие стаканы.