Волгины
Шрифт:
— Символическая картина, — сказал Глагольев. — Советский офицер за кормлением пернатых…
Майор Соснин поздоровался с Алексеем и Глагольевым за руку, словно оправдываясь, ответил:
— Мое утреннее занятие, вроде физзарядки. Следствие фронтового затишья… Занятные пичужки, ей-богу. Приучил их, так они совсем не стесняются — садятся чуть ли не на голову. Вот поглядите, только немного отойдите от стола… С вами они еще недостаточно знакомы..
Соснин взял из котелка горсть крошек, высыпал на стол. Алексей и Глагольев, стоя под кустом, наблюдали. Воробьи мигом, как серые камешки, посыпались из нависавших над землянкой кустов на стол, стали клевать крошки.
— Наплевать им на войну, — вздохнул Глагольев.
— Ошибаетесь. Враги и у них есть… О ястребах забыли? — прищурился Соснин. — Тут их целые выводки. Однако прошу пожаловать в землянку.
— Спасибо. Мы здесь, на свежем воздухе… Вместе с воробьями…
Алексей опустился на складной стульчик.
— На какие часы назначили партсобрание?
— На восемнадцать ноль-ноль. — ответил Соснин. — Доклад строю на материале третьего батальона. Там есть случаи притупления бдительности.
— Что ж, начнем с третьего, — согласился Алексей. — Я хочу пройти туда. О сержанте Завьялове, будет идти речь? Что допустил сон часового на посту?
— О нем, товарищ подполковник. Хороший коммунист, храбрый боец и — вот… Такая неприятность… Чайку бы попили с нами, товарищ подполковник.
— Пил. Спасибо. В батальон я все-таки проеду.
— Могу предложить наших коняшек — вам и капитану. Тут, как выйдете из овражка, быстро полянку надо перескочить. Я тоже поеду с вами, — заявил Соснин.
— Нет, я сам. Не нужно большой группы. Не следует привлекать внимания противника. И вы, Глагольев, останьтесь, — приказал Алексей. — Я скоро вернусь.
Соснин и Глагольев переглянулись.
«Все — сам… Своими глазами все хочет видеть. Замполит батальона еще живет в нем», — подумал Соснин.
Алексей спустился в овражек, куда связной привел круглобокого конька с чрезмерно лохматой гривой.
— Гриву хотя бы подстригли, — пожурил связного Алексей и не совсем ловко вскочил в седло.
Маленький резвый конь играючи вынес Алексея из овражка. Навстречу блеснули такие острые солнечные лучи, что Алексей невольно зажмурился, на мгновение ослепленный. И вдруг он ощутил небывалую полноту радости и здоровья…
Конечно же, все мрачное осталось в прошлом, впереди — все лучшее, это несомненно! Если так светит солнце и так весело поют птицы и у связного такое бодрое хорошее лицо, и враг, несмотря на два года своих отчаянных усилий, отошел далеко назад, то это значит: жизнь непоколебима и победа близка!
И сам он еще молод, полон сил. Алексей вспомнил Нину, и светлое чувство стало расти в нем. Он отпустил повод, толкнул каблуками упругие конские бока, и конь, будто почуяв отличное настроение всадника, сразу перешел на галоп.
Алексей огляделся. Он скакал по голому открытому полю, усеянному черными, еще не просохшими с ночи воронками. Это и было то самое опасное место, которое следовало проскочить как можно быстрее. Неизвестно из каких соображений его всегда обстреливают немцы, выбрасывая мины даже по отдельным фигурам. Место это можно обойти балкой, загибающейся далеко вправо, но путь по ней длиннее километра на полтора, а поэтому, несмотря на опасность, все, кто ходил между полком и третьим батальоном, всегда избирали кратчайшую дорогу прямо через поле.
У всякого человека живет безотчетное стремление поиграть с опасностью, подвергнуть себя испытанию. Такое чувство испытывал и Алексей — чувство человека, перебегающего шаткий, висящий над пропастью мостик. Ему было и весело и жутко. Он знал: немцы видят его и, как ему казалось, даже озадачены его дерзостью. Может быть, они уже держат его на прицеле, и как только он достигнет какой-то невидимой заранее пристрелянной черты, они выпустят по нем мину или снаряд…
Но как хорошо светит солнце и как зелена трава вокруг! Неужели может случиться что-либо плохое в такое утро? Прохладный воздух упруго бьет в лицо, и грудь глубоко втягивает его. Еще немного, еще! Вот эта черта! Нет, немцы все еще не стреляют!
«Вот я и не боюсь ваших мин! Назло вам доскачу! — скача во весь дух, думал Алексей. — И не возьмете! Попробуйте-ка взять!»
Позади послышался топот. Алексей оглянулся. Глагольев, смешно подпрыгивая на спине лошади, скакал за ним.
Безобразие! Этого еще недоставало! Кто позволил ему нарушить приказание? Немцы гораздо охотнее откроют огонь по двум всадникам, чем по одному. И, конечно, попадут в Глагольева, а не в него.
Послышался резкий короткий свист, и впереди поднялось грязное облачко.
«Начали», — подумал Алексей.
В ту же секунду охнуло позади, зажужжали осколки.
«Берут в вилку», — успел подумать Алексей.
Конь, не ожидая, что предпримет седок, резко взял влево. Он уже был учен и не в первый раз скакал по этому опасному месту.
Топот позади усилился. Капитан Глагольев догонял Алексея. Алексей обернулся. Глаза его сверкали.
— Кто вам разрешил ехать? Что за ребячество? — спросил ом чуть ли не с яростью.
— Товарищ подполковник, — растерянно пошевелил губами побледневший Глагольев. — Мне ведь нужно в батальон.
Снова, теперь уже справа, колыхнулся воздух. Упало еще несколько мин. Осколок совсем близко просвистел над ухом Алексея.
— Левее! Левее! — кричал Алексей, испытывая острое, необъяснимое чувство.
Минуты через три он и Глагольев влетели вихрем в лощину. Кони, всхрапывая, перешли на шаг. Вода скрытого в густой траве ручейка захлюпала под копытами. Алексей обернулся к подъезжающему Глагольеву:
— Слушайте. За каким чертом вас понесло? Я же не велел…
Голос его звучал гневно, но на лице сияла смешанная с озорством радость, как у мальчишки, совершившего опасную шалость.