Чтение онлайн

— Этого не знает никто, кроме тех, кто ее выпускает.

— Да-а? — Пихтер удобно откидывается на спинку кресла и несколько секунд разглядывает сидящего напротив него Вальтера; Вальтер смотрит ему прямо в лицо.

Вальтер Брентен представлял себе нацистского полицей-сенатора совсем другим. Этот похож на разжиревшего приказчика. Розовое, толстощекое, гладкое лицо, темные волосы, низкий выпуклый лоб, глаза навыкате; роговые очки с толстыми стеклами.

Первое впечатление — благодушный, безобидный конторский служащий. Вальтер вспоминает, что этот нацистский полицей-сенатор одновременно является штандартенфюрером штурмовиков. Тот смуглый негодяй-комиссар с бархатистыми глазами по внешности своей тоже не отвечает представлению о гестаповском комиссаре, но в нем с первого взгляда угадываешь низкого, подлого субъекта. Этот же похож на тех бухгалтеров, управляющих делами и заведующих конторами, что живут за городом на Эльбском шоссе, тупых слуг своих хозяев, людей с пустыми лицами и легко гнущимися спинами.

— Я готов поверить тому, что вы мне рассказываете, — продолжает полицей-сенатор. — Готов поверить, что вы только пишете статьи для вашей нелегальной газеты.

Вальтер утвердительно кивает.

— Гм. Расскажите же, как вы передаете ваши статьи тому, кто их печатает?

— По правилам подпольной работы, — отвечает Вальтер, быстро соображая, какую же сказку рассказать этому благодушному дяде-сенатору.

— Меня интересует, как все это происходит. При вас были написанные статьи, вы собирались их кому-то передать, так ведь? Кому вы хотели их передать или куда?

— Разве вам неизвестны правила подпольной работы? — говорит Вальтер Брентен тоном чрезвычайно удивленного человека. — Происходит это следующим образом: я пишу статьи для газеты и каждую среду во второй половине дня, в условленный час, передаю их определенному лицу.

— Несколько точнее, пожалуйста.

— Тут уж начинают действовать правила подпольной работы, — чистосердечно звучит ответ. — В последнюю среду я должен был передать свои статьи женщине, которая на Генземаркт зарисовывала памятник Лессингу.

— Она всегда по средам зарисовывает памятник Лессингу?

— Нет, не думаю. Вероятно, только в прошлую среду. Она взяла бы у меня статьи и сообщила, где и кому передать их в следующую среду. Таким образом, каждую среду устанавливаются встречи всегда в новых местах и всегда с новыми лицами, которые друг друга не знают и никогда даже не виделись.

Полицей-сенатор вертит карандаш между пальцами тем движением, каким свертывают сигарету, и неотступно смотрит сквозь толстые стекла очков на своего узника. Узник выдерживает взгляд своего тюремщика и глаз не отводит.

— Через кого и как вам сообщают, о чем вы должны писать в следующий раз?

— Через тех же самых лиц, — отвечает Вальтер. — Обычно я получал записку, в которой излагались задания. Прочитав такую записку, я обязан тотчас же уничтожить ее.

— А кто писал записки?

— Это знали только связные, но и они могли не знать.

— А кто вам передавал напечатанные нелегальные газеты?

— Я никогда не получал их.

— Вы не видели ни одного номера нелегальной «Гамбургер фольксцайтунг»?

— Нет!

— Кто этому поверит!

— А почему? Ведь эта газета печатается не для меня.

Пихтер отшвыривает карандаш, вскакивает с кресла и, перевалившись всем корпусом через стол, наклоняется к Вальтеру Брентену. Лица их отделяет теперь расстояние меньше полуметра. Оба молчат, уставившись друг на друга. Углы рта у полицей-сенатора подрагивают. Но он сдерживается и сдавленным голосом говорит:

— Послушайте! Вы, видно, считаете меня форменным дураком. Ни одному слову из того, что вы наплели здесь, я не верю. Никаких таких правил подпольной работы не существует. Если вы будете продолжать в том же духе, вам несдобровать. Понятно?

Вальтер Брентен смотрит в рачьи глаза, налитые ненавистью и с трудом сдерживаемым бешенством. Он чувствует свою беззащитность.

— Ты меня понял? Отвечай!

В горле у Вальтера пересыхает. Это внезапное «ты» не предвещает ничего хорошего. Не отводя глаз, он кивает и произносит:

— Да!

Пихтер отодвигается и с размаху шлепается в кресло.

— Ты женат?

— Да.

— Дети?

— Сын.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать два.

— Хочешь подохнуть?

Вальтер молчит. Как этот мерзавец переменил тон. Какой жестокий, холодный, безжалостный голос.

— Я спросил, хочешь ли ты подохнуть?

— Нет.

— Значит, все-таки не хочешь. Не прочь еще немножко пожить. Даже в Третьей империи, против которой науськиваешь людей. Но получится ли что-нибудь из этого? У тебя есть единственный шанс на спасенье. Хочешь знать какой? Хочешь знать, как выбраться из страшных тисков, в которые ты сам себя вогнал?

Вальтер сидит в кресле, почти не дыша. В его сознании одна мысль: «Все кончено… Все кончено…»

— Я спрашиваю тебя, хочешь ли ты знать, что это за шанс, который я тебе предлагаю?

— Хочу! — выдавливает из себя Вальтер.

— Тебе неизвестен никто из твоих связных?

— Нет!

— Никто из руководителей твоей партии?

— Нет!

— Хорошо! Если хочешь спасти свою голову, сейчас же, не выходя из этой комнаты, напиши заявление, что ты убедился, как бесцельно предпринимать какие-либо незаконные действия против существующего строя.

Когда Вальтер впоследствии вспоминал свою реакцию на это предложение, он сам изумлялся. Как только он понял, чего хочет от него нацист, он мгновенно успокоился, страх и охватившее его оцепенение улетучились; ему захотелось улыбнуться — до того уверенно он себя почувствовал.

— Ну так как? Не проси «времени на размышление». Либо ты сейчас напишешь, либо…

Вальтер думает: «Он и впрямь только внешне похож на безобидного конторского служащего, на самом деле это бешеный пес, изверг, тигр в человеческом обличье».

— Отвечай, сукин сын!

— Я такого заявления не напишу.

Полицейский обеими руками хватается за угол письменного стола, точно хочет броситься через стол на заключенного. Губы его дрожат. Розовые щеки побледнели. Несколько секунд он ни слова не может произнести. Затем откидывается на спинку кресла и говорит: