Чтение онлайн

Кровать, отделанная слоновой костью и листовым золотом, была музейной редкостью эпохи итальянского Возрождения.

– Мы сможем на ней играть в поло, когда закончится сезон, – заметил Блэйн, впервые увидев это ложе. В спальне Сантэн повесила Тернера [48] – освещенное солнцем золотое море – так, чтобы было видно с кровати. В гостиной она повесила Боннара [49] и осветила комнату люстрами в виде хрустальных перевернутых елок, а в буфете расставила лучшие образцы из своей коллекции серебряной посуды времен королевы Анны и Людовика XIV.

Она наняла для коттеджа четверых слуг, в том числе лакея для Блэйна и постоянного садовника. Шеф-поваром стал малаец, готовивший райские пловы, боботи и рустафели [50] , и Блэйн, любивший поесть и считавший себя знатоком острых соусов, утверждал, что никогда такого не пробовал.

Продавец цветов у Гроте-Керк [51] близ здания парламента получил заказ ежедневно доставлять в коттедж большие букеты желтых роз, а винный погреб Сантэн заполнила лучшими винами из огромных погребов Вельтевредена и за баснословные деньги установила в кладовой большой электрический холодильник, чтобы держать в нем ветчину, сыры, икру, копченого шотландского лосося и прочие деликатесы.

И однако, при всем любовном внимании к мелочам и старательном планировании, им везло, если удавалось хотя бы одну ночь в месяц проводить здесь, хотя, конечно, бывали и редкие ворованные часы; Сантэн ценила их выше алмазов и берегла, как самая скупая хозяйка: завтрак наедине во время перерывов в заседании парламента, полночная встреча, если заседания затягивались, иногда встречи днем – о, святое небо, какие встречи! – когда его жена Изабелла считала, что он на тренировке по поло или в правительстве.

Сантэн осторожно повернула голову на кружевной наволочке и посмотрела на Блэйна. Сквозь ставни пробивался серебристый рассвет, и черты лица Блэйна были словно выкованы из серебра. Она подумала, что со своим римским носом и широким властным ртом он похож на спящего императора.

«Если бы не уши», – подумала она и сдержала смешок. Странно, как три года спустя его присутствие по-прежнему заставляло ее чувствовать себя девочкой. Она неслышно встала, стараясь не качнуть матрац и не разбудить его, взяла с дивана халат и ушла в свою ванную.

Сантэн быстро расчесала щеткой волосы, проверяя, нет ли седины, потом с облегчением вычистила зубы и промывала глаза специальным раствором, пока белки не стали чистыми и блестящими. Потом смазала лицо кремом и стерла лишний. Блэйну нравилось, когда на ее коже нет косметики. Пользуясь биде, она снова улыбнулась, вспомнив изумление Блэйна, когда он впервые его увидел.

– Замечательно! – воскликнул он. – Корыто, чтобы поить лошадей в ванной! Как полезно!

Иногда он бывал романтичным почти как француз. Она рассмеялась в предвкушении, достала из гардероба свежий шелковый халат и пошла на кухню. Слуги уже работали, они были взбудоражены, потому что приехал Блэйн, а они его обожали.

– Ты достал рыбу, хаджи? – спросила Сантэн, используя уважительное обращение, означающее, что человек совершил паломничество в Мекку, и повар-малаец – сливочно-желтый гном в красной феске – улыбнулся и гордо показал пару толстых, сочных лососей.

– Прибыла вчера на почтовом пароходе, мадам, – похвастал он.

– Хаджи, ты волшебник, – зааплодировала Сантэн. Шотландский лосось был любимым завтраком Блэйна. – Приготовишь по его способу?

Способ заключался в том, чтобы тушить лосося в молоке на медленном огне. Хаджи, обидевшись на неуместность вопроса, отвернулся к печи.

Для Сантэн это была замечательная игра: ей представлялось, что она законная жена Блэйна и он целиком принадлежит ей. Поэтому она бдительно присматривала, как Мириам мелет кофе, а Халил заканчивает гладить серый в полоску костюм Блэйна и начинает наводить на его обувь блеск, типичный для военных; потом она оставила слуг и вернулась в затемненную спальню.

Чуть задыхаясь, она остановилась у кровати и стала разглядывать его лицо. Даже теперь он заставлял ее волноваться.

«Такую верную жену, как я, поискать, – насмешливо подумала она. – Такую послушную, такую любящую, такую…»

Блэйн неожиданно выбросил руку и уложил испуганную, визжащую Сантэн рядом с собой. И накрыл простыней.

– Ты не спал, – жаловалась она. – Ты чудовище, я не могу тебе доверять!

Им по-прежнему иногда удавалось доводить друг друга до безрассудства, вовлекая в чувственный марафон, который заканчивался взрывом ослепительной вспышкой света и цвета, созвучной полотну Тернера над ними. Но чаще бывало, как этим утром: крепость любви, прочная и неприступная. Они расставались неохотно, отрываясь друг от друга медленно, постепенно, и наконец день заполнил комнату золотом и они услышали звон посуды: это хаджи на веранде за ставнями расставлял тарелки для завтрака.

Сантэн принесла Блэйну халат, длинный халат из китайской шелковой парчи, синий с алым, с поясом, вышитым жемчугом, с бархатными лацканами. Она выбрала его, потому что он был такой необычный, так отличался от обычной строгой одежды Блэйна.

– Больше ни перед кем в мире я бы его не надел, – сказал он ей, осторожно держа халат на вытянутой руке, получив его от Сантэн в день рождения.

– Если ты это сделаешь, смотри, чтобы я тебя не застукала, – предупредила она, но после первого потрясения он привык, и ему нравилось носить его при ней.

Рука об руку они вышли на веранду. Хаджи и Мириам радостно заулыбались и усадили их за стол, залитый светом утреннего солнца.

Сантэн быстро, но очень внимательно оглядела стол, убеждаясь, что все в порядке, от роз в вазе Лалика [52] до белоснежной скатерти и свежевыжатого грейпфрутового сока в кувшине работы Фаберже, серебряном с позолотой, и только потом открыла утреннюю газету и начала читать ему.

Она всегда соблюдала один и тот же порядок: заголовки и парламентские отчеты – Сантэн ждала, пока он их прокомментирует, и добавляла свои мысли, – потом финансовые страницы и отчеты с биржи и наконец спортивные страницы с особым вниманием к упоминаниям о поло.